Книга Измена. Перекроить жизнь, страница 93 – Ева Шах

Андрей встал, пошёл навстречу сыну. Я осталась сидеть.

Смотрела в окно на снег, на утро, на свою новую жизнь.

И чувствовала, как внутри что-то отпускает. Не обида — она ушла давно. Не боль — она притупилась. А тяжесть. Та самая, которую я носила десять лет. Груз чужой вины, которую я взвалила на свои плечи. Груз надежды, которая не оправдалась. Груз страха, который парализовал.

Он ушёл.

И стало легко.

Вечером, когда Андрей уехал (попрощался с детьми, пообещал приехать через месяц, сказал, что будет звонить), мы сидели на кухне — я, Гордеев, Тая, Макар. Пили чай, ели печенье, смотрели на ёлку, которую нарядили накануне.

— Мам, — сказал Макар. — А папа теперь будет приходить часто?

— Не часто, — ответила я. — Но будет. Если вы захотите.

— А дядя Кирилл будет жить с нами? — спросил он.

— Будет, — сказала я. — Если вы не против.

— Я не против, — сказал Макар. — Он крутой. Он умеет фехтовать.

— Я тоже умею, — сказал Гордеев. — Я же тебя учу.

— Ты умеешь, — согласился Макар. — А папа — нет. Папа умеет только пить и злиться.

— Макар, — строго сказала я. — Не говори так про отца.

— Почему? Это правда, — сказал он. — Ты сама говорила, что правду говорить можно.

— Правду можно, — сказала я. — Но не жестоко. Твой папа болен. Он лечится. Он старается. Не надо его судить. Тем более при детях.

— Я сам ребёнок, — сказал Макар. — Я имею право.

— Имеешь, — сказала Тая. — Но не забывай, что папа тебя любит. По-своему. Плохо. Криво. Но любит.

— Ладно, — вздохнул Макар. — Я не буду. Но если он опять начнёт пить, я скажу.

— Договорились, — сказала я.

Он кивнул, допил чай и убежал в свою комнату — играть в фехтование с пеналкой.

Тая посмотрела на меня.

— Мам, — сказала она. — Ты простила папу?

— Да, — ответила я. — Не за него — за себя.

— И как, легче стало?

— Легче, — сказала я. — Как будто сняла рюкзак, который носила десять лет. Спина ещё болит, но дышать уже свободно.

— Я рада, — сказала она. — Ты заслужила.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что, — ответила она и ушла в свою комнату — доделывать эскизы.

Мы остались вдвоём — я и Гордеев.

— Ты молодец, — сказал он. — Простить — это сложно. Сложнее, чем мстить.

— Я не простила, — сказала я. — Я отпустила. Это разные вещи. Простить — значит принять его обратно. Отпустить — значит перестать держать. Я не держу. Но и не принимаю. Он сам по себе. Я сама по себе. Дети — между нами. Но не связующее звено. А мост. Который мы строим вместе. По очереди. Не всегда удачно. Но строим.

— Ты мудрая, — сказал он.

— Я настрадалась, — ответила я. — Мудрость — это страдание, переработанное в спокойствие.

— Звучит как название для коллекции, — усмехнулся он.

— Может быть, — сказала я. — Для следующей. Осень-зима. «Переработанное спокойствие».

— Длинно, — сказал он.

— Зато честно, — ответила я.

Он обнял меня. Я уткнулась носом ему в грудь.

— Спасибо, что ты рядом, — сказала я.

— Спасибо, что ты меня пустила, — ответил он. — В свою жизнь. В свою семью. В своё сердце.

— Ты не вошёл, — сказала я. — Ты вырос. Как дерево. Из семечка, которое я даже не заметила.

— Романтично, — усмехнулся он.

— Реалистично, — ответила я. — Ты — моя опора. Моя земля. Мой воздух. Моё всё.

— Взаимно, — сказал он.

Мы поцеловались. И в этом поцелуе не было страсти — была нежность. Та самая, которая рождается из доверия. Из свободы. Из любви.