Книга Измена. Перекроить жизнь, страница 42 – Ева Шах

Лёгкое, едва ощутимое сжатие в груди. Я скользнула взглядом по лицам.

Артём — губы в ниточку, пальцы стучат по столу. Лена — откровенно злится, смотрит на экран, как будто хочет его укусить. Костя — демонстративно ковыряется в листе бумаги, будто его всё это не касается. Финансистка Света — бледная, глаза по пять рублей. Катя с синими волосами — кусает нижнюю губу.

— Артём? — первым вызвали его.

— Нет, — чётко сказал он. — После того, как вы их послали, мне никто оттуда не звонил. И до того — тоже. Я им нахрен не сдался, я же не продукт, я обслужка.

— Лена?

— Если бы мне звонили, — процедила она, — они бы звонили уже с другого номера. Потому что на первом я бы выматерилась так, что у них сломался бы устав фонда. Нет, не звонили. Я узнала о предложении уже постфактум, как последняя.

— Костя?

— Я старый, но не идиот, — проворчал он. — Ко мне такие не приходят. Они любят молоденьких. Нет.

Света торопливо покачала головой. Катя сглотнула.

— Катя? — мягко, почти по-отечески произнёс Гордеев.

Она вздрогнула.

— Мне, — тихо сказала, глядя в стол, — вчера написала девочка… ну, как девочка… менеджер из какого-то PR-агентства. Сказала, что у них заказ «подготовить почву для инвестсделки Nord Capital», и спросила, как у нас внутри «воспринимают жёсткий контроль со стороны Кирилла». Я… — она глотнула, — я ничего ей не сказала про деньги и сделку, честно. Просто… пожаловалась, что вы всех держите в ежовых рукавицах и иногда перегибаете. Она говорила, что это «зашифруют». Я не думала…

Горло у меня пересохло.

— Ты им сказала фразу про «домохозяйку»? — спокойно уточнил Гордеев.

Катя побледнела ещё сильнее.

— Это… — она вцепилась пальцами в край стола. — Это я могла. Я… когда вас цитировали в коридоре после одной из планёрок… Я повторила, что «он сам называл её волчицей, но вообще-то она же десять лет сидела дома, домохозяйка, чё он хотел». Они смеялись… Я не думала, что…

Лена выругалась вслух.

— Отлично, — тихо сказал Гордеев. — У нас крот по глупости, а не по злому умыслу. Это худший вариант. Потому что глупость лечится только опытом, а у нас времени на лечение нет.

Катя вскинула голову. В глазах — слёзы и какие-то дикие попытки не расплакаться.

— Я… — прошептала она. — Я правда не хотела. Я думала… ну, это просто разговоры…

— В мире, где всё пишется и пишется кем угодно, за «просто разговоры» платят репутацией, — отрезала Лена. — Нашей. Её. Его. Моей. Твоей тоже, кстати. Ты, возможно, только что укоротила себе карьеру лет на пять.

— Лена, — остановила я её.

Катя перевела взгляд на меня. В нём было чистое, почти детское отчаяние: «Скажи, что это можно исправить».

Я вспомнила себя в её возрасте. Как болтала лишнее в курилке института, думая, что мир — это наши четыре стены. И как потом это «лишнее» возвращалось бумерангом.

— Катя, — сказала я мягко. — Ты понимаешь, что ты сделала?

Слёзы всё-таки рванулись по её щекам.

— Да, — выдохнула она. — Я всё испортила.

— Не всё, — помотала я головой. — Но ты дала людям, которые хотят нас съесть, ложку. И они уже ею пользуются. Вопрос в том, дадим ли мы им кастрюлю вслед.

Она всхлипнула.

— Я уволюсь, — торопливо сказала. — Я… не достойна здесь работать. Простите, пожалуйста…

— Сядь, — резко сказал Гордеев. Голосом, не терпящим возражений.