Книга За секунду до любви, страница 144 – Вирсавия Вайс

Неет, он не кричал. Он говорил спокойно. Даже слишком спокойно, и от этого было в тысячу раз страшнее. Каждое слово било точно в цель, в самое больное.

— Я… понимаю, — прошептала я, сжимая телефон так, что треснул корпус. — Я вела себя как неблагодарная дрянь.

— Нет, дорогая, ты не понимаешь! — оборвал он. — Ты ничего не понимаешь! Ты — позор этой семьи! И я не собираюсь принимать тебя обратно, как блудную овцу, чтобы все тыкали в меня пальцами и смеялись! Ты сделала свой выбор! Ноги твоей не будет в этом доме.

В глазах потемнело. Последняя надежда рухнула. Я закрыла глаза, чувствуя, как по щекам текут предательские слёзы.

— Папа, пожалуйста… — это был уже не голос, а жалкий стон. — Мне некуда больше идти.

На той стороне снова воцарилась тишина. Долгая, давящая. Я слышала, как он зажигал сигару. Глубокая затяжка.

— Хорошо, — наконец произнёс он, и в его тоне не было ничего, кроме ледяного презрения. — Возвращайся. Но запомни раз и навсегда, Стэфания. Ты возвращаешься не как дочь. Ты возвращаешься на моих условиях. И твоя вольная жизнь закончилась. Навсегда. Всё поняла? Ты делаешь всё, что я скажу. Не спрашивая: зачем и на кой хер! Тупо делаешь и всё! И если я скажу тебе: «Прыгай!», то ты только уточняешь, на какую высоту. Надеюсь, ты всё поняла!

Он не ждал ответа. Раздались короткие гудки.

Я опустила телефон на живот, меня всю колотило мелкой дрожью. Пальцы, да что пальцы, я вся превратилась в кусок льда. Я только что добровольно заперла себя в клетку. И единственное, что согревало меня в леденящем душу холоде, — был страх. Страх за то, что с маленьким человечком внутри меня может быть что-то не так. Это было напоминание о том, ради чего я всё это сделала.

А сейчас я шла вперед. Мои шаги по розово-белому гравию, привезённому хер проссышь откуда за бешеные бабосы только потому, что он красивый и очешуительно дорогой, и, конечно же, такого больше ни у кого нет: идеально ровные, гладкие камни, словно отшлифованные. Но сейчас я слушала их шорох под своими ногами, и он казался мне погребальным звоном.

Тяжёлая дверь и гулкая тишина коридора. Я стояла на пороге и смотрела на всю эту мишуру. Дорого-богато-бездушно. Взгляд зацепился за маленький журнальный столик и…

Хмм, вот это странно. Я медленно подошла к нему. Чтобы рассмотреть этот лишний пазл, явно не с этой коробки, деталь, выбивающуюся настолько резко, что… Пальцы коснулись тёплого искусственного меха. Игрушка. Заяц с длиннючими ушами. Непроизвольно схватила его и прижала к груди. Взглянув вверх, сглотнула. Лестница на второй этаж, а потом ещё выше, на третий, где ждал он, как всегда.

— Стэфания Альбертовна. — хорошо поставленный голос пронёсся эхом по огромному холлу, заставив меня вздрогнуть.

Оглянувшись, чертыхнулась. Экономка, мать её!

— Добрый день. — буркнула я, стискивая одной рукой баул, а другой продолжая прижимать к груди зайца.

— Альберт Францевич ждёт вас в музыкальной комнате. — улыбнувшись, она сделала рукой жест вверх по лестнице, словно она думала, что я не знаю, где эта чёртова музыкальная комната.

Шостакович. Рвущиеся, нервные аккорды. Седьмая симфония. Я услышала их ещё на лестнице, руки нервно сжались в кулаки. Он всегда играл Шостаковича, когда был в ярости. Видимо, мое возвращение, как я и предполагала, для него было тем ещё радостным событием. Легко не будет. Я это знала, но чтобы настолько.