Книга Хрупкое счастье понедельника, страница 27 – Дэни Аткинс

— Они еще ждут, пока привезут сердце. Уже скоро.

Мама громко вздохнула и закачала головой, словно игрушечная собачка на полке автомобиля.

— Как ты себя чувствуешь, Молли?

Я улыбнулась лицу, которое любила уже тридцать один год. Никогда прежде я не видела в ее глазах такого ужаса.

— Как будто перепила шампанского, – ответила я, чувствуя, что речь становится невнятной из-за лекарств.

Она рассмеялась, но резко замолчала. Протянув руку, она убрала волосы с моего лба, как делала это множество раз в детстве, когда я болела.

— Моя храбрая, прекрасная дочка, – пробормотала она тихо, словно в молитве.

Я взяла ее дрожащую руку, и наши пальцы переплелись. Мы оба вздрогнули, когда занавески раздвинулись со скрипом, напоминавшим крик попугая. Перед нами стояли незнакомая медсестра и санитар.

Время пришло.

— Пожалуйста, не тревожься, мама, – попросила я, когда щелкнули крепления койки.

Она все еще держалась за мою руку, и, когда меня начали выкатывать, наши ладони постепенно разделились. В конце концов мы касались друг друга лишь кончиками пальцев.

Я знала, что операция продлится долго, и мне очень не хотелось, чтобы маме пришлось ждать еще пять или шесть часов, но не было смысла просить ее уехать. Она будет сидеть рядом, пока я не открою глаза. Это ее лицо я увижу первым… Если все пройдет хорошо. А если сбудутся ее худшие опасения и операция окажется неудачной, то первым лицом, которое я увижу, станет лицо отца.

В любом случае меня будет ждать человек, которого я люблю.

От поездки из больницы в голове Алекса осталась лишь череда искаженных картин, размытых и обрывочных воспоминаний, которые боль не позволяла ни оживить в памяти, ни забыть совсем.

Он вспомнил, как санитар катил койку Лизы из палаты и как в знак уважения, который едва не оказался для Алекса последней каплей, каждая встречная медсестра, каждый врач и даже проходящие мимо санитары останавливались спиной к стене коридора и молча склоняли головы, провожая Лизу в последний путь в операционную. Один лишь вид этого почетного караула разорвал сердце Алекса в клочья.

В лифте он не стеснялся собственных слез, словно этот стальной ящик был кабинкой для исповеди. Тодд не глядя протянул руку и прижал убитого горем брата к себе. Они не обращали внимания на входивших и выходивших пассажиров, хотя Алекс понимал, что на всю жизнь запомнит аккуратное похлопывание чужой ладони по плечу и хриплый голос покрытого татуировками незнакомца, отважившегося заговорить, когда остальные молчали. «Сочувствую тебе, приятель. Что бы сегодня ни случилось», – сказал он и вышел из лифта.

В машине Алекс ехал молча. «Он был практически в ступоре, – рассказывал потом Тодд своей жене. – Как будто мы потеряли их обоих. Он просто смотрел перед собой все два часа, пока мы ехали. Опомнился только тогда, когда понял, что мы приехали и что его ждет Коннор».

Алекс пошел за Тоддом по дорожке к входной двери. Ноги, казалось, онемели, как и он сам.

— Ди ничего не сказала Коннору? – спросил он, пока Тодд искал в карманах ключ от дома.

Тодд покачал головой, и Алекс заметил, как бледен его обычно румяный старший брат. Его кожа полностью утратила цвет. Неужели и он сам выглядит точно так же? Он сильно хлестнул себя по щекам, переступая порог дома. Физическая боль послужила желанным раздражителем, отвлекавшим от всепоглощающей боли эмоциональной.