Книга Хрупкое счастье понедельника, страница 29 – Дэни Аткинс

Коннор сообразил почти мгновенно.

— Мама пострадала?

У Алекса сжало горло. Он не мог выдавить из себя ни слова, поэтому просто посмотрел в глаза Коннору и медленно кивнул.

— Но мы можем дать ей таблетку, и ей станет лучше, – заявил Коннор, и его пальчики глубоко впились в руку Алекса.

Алекс прижал Коннора к себе еще крепче, но казалось, что он обнимает крошечную мраморную статую. «Он понимает, – подумал Алекс. – Он уже как-то это понял».

— Мама в поезде сильно ударилась головой, и врачи очень старались ей помочь, но не смогли…

Алекс тревожно проглотил ком в горле. Момент настал. Еще одна фраза, и эта пытка превратится в агонию совершенно иного рода.

— …С мамой произошло очень большое несчастье, Коннор. Она умерла.

— Нет! Нет! Нет! Нет! Нет!

Слово разлетелось по всему дому, словно звон колокола. Коннор вывернулся из объятий Алекса и зашагал к входной двери, словно собираясь покинуть это дурное место, где взрослые говорят вещи, которые никак не могут быть правдой.

Он развернулся и посмотрел на отца, неловко поднимавшегося на ноги и тянувшего к нему руки.

— Нет! Ты мне не нужен! Мне нужна мама! Папа, пожалуйста, пусть она вернется! Пусть вернется сейчас же! Она обещала! Она обещала, что вернется!

Спустя полгода

— Честно, Молли, почти не заметно.

Я перестала наносить очередной слой пудры поверх тонального крема, скрывавшего шрам, торчавший из выреза джемпера наподобие антенны. Со вздохом я наклонилась поближе к пошедшему пятнами от старости зеркалу в учительском туалете. Освещение здесь всегда было резким, поэтому казалось, что любому, кто здесь оказался, срочно необходим длительный больничный, даже если ты только что с него вернулся, как я. В призрачном свете люминесцентных ламп багровый шрам никак не хотел прятаться.

— Не понимаю, что ты так беспокоишься? Это же знак победы. Ты должна носить его с гордостью.

Кира была права, и я определенно не стыдилась этого шрама, но он привлекал внимание даже совсем незнакомых людей, которые отваживались спрашивать, как я его получила. Разговаривать на эту тему мне было трудно до сих пор. Но, если я не собиралась до конца своих дней носить водолазки, это препятствие нужно было преодолеть. Может быть, следует упомянуть об этом на следующем сеансе у психотерапевта?

Я застегнула косметичку и обернулась к подруге и коллеге, которая едва ли имела основания хоть на секунду усомниться в собственной внешности. Лицу Киры позавидовали бы модели из журналов, а мужчины рисковали свернуть себе шею, когда она проходила мимо. Но, возможно, это было так же неудобно, как и притягивающий взгляды послеоперационный шрам.

— Я просто не хочу привлекать к нему внимание детей, – ответила я. – Не хочу их пугать.

Кира совершенно неэлегантно фыркнула, словно австралийская версия Мисс Пигги.

— Шутишь? Да у меня в классе половина детей считает тебя родственницей Железного Человека. Твоя репутация среди них взлетела до небес!

Я рассмеялась и, снова повернувшись к зеркалу, провела пальцем по середине грудины. Теперь припухлость исчезла, но шрам все еще ощущался на груди, словно клеймо.

Кончиками пальцев я ощущала сильный и устойчивый ритм нового сердца. Я бы даже могла услышать его биение, если бы по другую сторону гипсокартонной стены в котельной так громко не бормотал котел. Пересаженное сердце бьется быстрее и громче, чем родное. Посреди ночи в тишине моей спальни оно отстукивало ритм, который я не могла расшифровать. Вдруг ему не понравилось на новом месте или оно требует набить татуировку, что оно еще живо?