Книга Цветы для ведьмы, страница 74 – Фиона Моран

Услышав шаги на пороге, он перестал бить. Опустил молот на пол.

— Марек… — хрипло произнес он.

Марек остановился у косяка и коротко кивнул. Ярек помедлил, глядя на друга исподлобья, затем так же медленно кивнул в ответ, повернулся обратно к наковальне и снова высоко поднял молот.

Ноги помнили дорогу лучше, чем голова. Марек переставлял сапоги, пока не вышел на центральную площадь. Затем остановился на самом краю.

Убедившись, что никого нет, Марек подошел к старому пню, расколотому когда-то Ольдриком и Яном забавы ради. Затем опустился на колено прямо в снег, дрожащими руками расстегнул пояс и достал из-за пазухи тряпичный сверток.

Внутри лежал сухарь — твердый, почерневший ломоть хлеба. Он отложил его два дня назад от своего скудного ужина. Марек стиснул зубы.

Наклонившись ко пню, пальцами начал быстро разгребать ледяной снег у корней. Острые куски льда царапали кожу на пальцах до крови, но он копал, пока не добрался до рыхлой черной земли. Положил туда хлеб, аккуратно, отдавая еду мертвецу, которому хлеб не нужен, земле, которая ничего не рождает и только забирает.

Воронье, если оно еще не передохло, найдет его через час. Или же он просто сгниет. Но Марек должен был это сделать — это было единственное, что он мог сделать своими руками. Жалкая попытка успокоить боль в груди.

— Прости, Янчик, — произнес он вслух, шевеля замерзшими губами. — Сегодня только это.

Он торопливо закидал ямку снегом, с усилием поднялся, отряхивая колени. И, не оглядываясь, зашагал прочь.

Вскоре он подошел к своему дому. Внутри больше не было запаха сушеных трав и хлеба, как раньше. Была лишь пыль, зола и плесневелая влага. И печь была холодной. Последние охапки дров сгорели в печи еще вчера, а сил идти в лес у Марека не было. Да и страшно было — не столько зверя, сколько той тишины, что там царила, и смерти, что ждала его меж стволов.

В углу сиротливо стояла отцовская клюка рядом с небрежно перевернутым пустым ведром.

— Я вернулся, отец, матушка.

Марек сел на лавку, тупо смотря в угол, где когда-то висели обереги, а теперь торчал лишь ржавый гвоздь. Тишина колола тело. Ему казалось, что если он просидит так еще минуту, она разорвет его изнутри.

И тогда вернулся он.

Шепот.

На улице послышались шаги и скрип дверей. Сначала резко хлопнула чья-то калитка, потом тяжело распахнулась дверь напротив. Изможденные, закутанные в тряпье да тулупы, люди двигались почти в один шаг, не глядя по сторонам. Старики, опирающиеся на палки, женщины с потухшими глазами.

Они двигались молча, в одном направлении — туда, откуда доносился шум.

Кто-то в толпе громко закашлялся, но не сбавил шаг.

— Неужто снова? — прошелестел испуганный голос женщины. — И года не прошло…

— Так уплачено же! — взвизгнула, сорвавшись на визг, женщина. — Янчик ушел! Жертва принята была! За что опять?!

— Видать, мало было… — донесся глухой ответ от сгорбленной фигуры. — Сказано было: не терпит Лес подмены, не терпит... Что же волхвы скажут...

Толпа шла к краю деревни. Марек вышел за порог и пошел следом, глядя на их спины.

Площадь встретила пустотой. Никаких старейшин не было. Не было вообще никого. Лишь шепот, что доносился откуда-то, словно звал за собой.

— Там… — прохрипел дед, указывая клюкой на деревья. Рука его тряслась.