Книга Беглая целительница для дракона, страница 125 – Виктория Серебрянская

Я видела, как Арман снова уткнулся в свою книгу, но за последние десять минут он не перевернул ни одной страницы. Его взгляд, застывший и невидящий, был прикован к одним и тем же строчкам. Он не читал — он прислушивался. К каждому стону дерева, к каждому удару ледяной крошки в окно, к яростному реву ветра, который теперь стал единовластным хозяином этого мира. И глядя на его скрюченные, словно в предсмертной судороге пальцы, я внезапно осознала: он солгал. Он снова солгал мне, продолжая свою игру.

«Я уничтожу это письмо раньше, чем его найдут», — всплыли в голове его слова. Ложь. Наглая, рассчитанная на мой испуг ложь. Если письмо действительно осталось в крепости, а мы стремимся к порталу, то Арман никак не сможет до него дотянуться. Никакая магия в этом мире не способна испепелить клочок бумаги на расстоянии в сотни миль, тем более сквозь такой буран. Он просто хотел выжечь во мне надежду. Хотел сломать. Чтобы я сама, по своей воле, бросилась в его «защищающие» объятия.

Чтобы не видеть неестественной неподвижности рук де Вера, я перевела взгляд на Марту. Бывшая камеристка забилась в самый угол, как мышь, стараясь буквально врасти в обивку сиденья. В тусклом свете фонаря ее лицо казалось вырезанным из подтаявшего серого воска, а глаза, огромные и пустые то ли от ужаса, то ли от осознания неизбежного, были прикованы к моим связанным рукам. В этом взгляде не было раскаяния, только тупое, злое раздражение, словно мое присутствие здесь мешало ей верить в успех ее предательства. Она продала свою совесть за билет на Юг, а получила место в этом лакированном гробу.

— Напрасно вы не послушались Крэя! — вырвалось у меня. — У вас слишком много спеси и слишком мало здравого смысла, Арман, — процедила, чувствуя, как внутри просыпается злая решимость. — Северу и нежити плевать на ваши титулы! Если мы сейчас сдохнем, ваше письмо так и останется лежать в пустой комнате. А мой рудник не достанется ни вам, ни маркизу!

— Заткнись! — в ярости выплюнул Арман, снова с силой пнув меня по ноге сапогом.

В этот миг карету основательно тряхнуло. На короткий миг мне показалось, что мы во что-то врезались. Потом раздался звук, который я не забуду никогда — протяжный, тоскливый треск лопающейся оси. Вместе с ней что-то лопнуло внутри меня, выпуская наружу нерассуждающий, первобытный страх перед концом. Карета резко вильнула, послышался истошный крик возницы, перекрывший торжествующий вой бури снаружи и оборвавшийся на высокой ноте. В следующее мгновение мы завалились на бок. Удар был не сильным — снежная перина смягчила падение, — но нас всех перемешало в тесном пространстве, как шарики в шляпе фокусника. Я свалилась с сидения и оказалась прижата к двери ногами Армана, а сверху на меня мешком навалилась Марта.

Фонарь сорвался с крепления и разбился вдребезги, осыпав нас на прощание осколками стекла и погрузив в вонючую тьму, пахнущую разлитым маслом…

Я не сразу осознала, что наступила тишина. Оглушительная, ватная, в которой слышался лишь свист ветра снаружи, грохот ледяной крошки о стенки кареты и тяжелое, хриплое дыхание Армана где-то рядом. Свалившаяся на меня сверху камеристка оказалась неимоверно тяжелой, под ее весом сложно было сделать даже крошечный вдох.

— Марта... — прохрипела я, толкая ее плечом. — Уйди... мне дышать нечем...