Книга Благотворительница, страница 75 – Наталья Шнейдер

— Ты просила выписки, — сказал он наконец. — По приюту.

— Так быстро сделали? — Я тоже обрадовалась возможности вернуться к чему-то понятному и земному.

— Сделали, — кивнул он. Снова помолчал. — Зачем?

— Что? — переспросила я.

— Зачем тебе эти выписки?

— Чтобы понять, что происходит в этом приюте.

— Зачем? — повторил он.

— То есть «зачем»? Я могу и хочу помочь.

— Это ответ на вопрос «почему», а не «зачем».

— Вроде бы ты инженер, а не филолог, — проворчала я.

Дурацкий какой-то получался разговор, но этот дурацкий разговор никак не мог развеять напряжение, искрившее в комнате. Я посмотрела на Андрея. Слишком плотно сжатые челюсти. Слишком напряженные плечи. Слишком прямая спина.

Слишком много «слишком».

— Я инженер. Поэтому я привык понимать суть вещей.

— Я — не вещь.

«А что ты»? — повисло в воздухе.

— Зачем тебе этот приют? Что тебе в нем?

— Я могу помочь, — сказала я.

— Можешь. Как могла и в прошлом году. И в позапрошлом. Дети болели там точно так же — в казенных домах часто бывают поветрия. Точно так же, как и сейчас, восемь из десяти подброшенных младенцев не доживали до года.

Я зажмурилась и едва не зажала уши ладонями. Удержалась в последний миг — не хватало еще дать Андрею лишнее доказательство моей невменяемости.

Младенческая смертность была всегда — но после мира, где за каждый такой случай устраивают разбор полетов чуть ли не на уровне Минздрава, услышать это «восемь из десяти» было как с размаху прилететь коленями на асфальт. До крови.

В мире, где нет детских смесей. Где «рожок» для кормления младенца — это действительно полый коровий рог, который хорошо если сполоснут время от времени. Все было понятно. Объяснимо.

И все равно невыносимо. Поэтому я все же догрызу этот несчастный тринадцатый том и вытащу из него все что можно. Живым из бренного мира не ушел никто, но если есть возможность заставить старуху с косой ждать лишний час, день, год — значит, надо пользоваться этой возможностью.

— Тебе неприятно это слышать? — жестко усмехнулся Андрей.

Я заставила себя выпрямиться.

— А тебе?

— Когда чудовищного слишком много, оно превращается в статистику. Невозможно спасти весь мир.

— Но можно спасти ребенка.

Он кивнул. Еще и еще. Как китайский болванчик.

— Значит, епитимья.

Епитимья. За ребенка, которого я не рожала и даже не видела. За горе, которое я не могла разделить.

Вина, которую я не собиралась брать на себя, несмотря на то, что уже взяла чужое лицо и чужую жизнь. Между делом испортив жизнь совершенно непричастному человеку.

Епитимья. Версия, при которой странные перемены в жене можно было понять, простить и жить дальше, не сходя с ума.

И кто я такая, чтобы отбирать у человека эту возможность?

— Можешь считать и так.

— Не могу, — покачал он головой. — Пару дней назад… — Андрей дернул щекой. — Как ни трудно мне это признать, ты была права. Я не могу выбрать ложь только потому, что мне удобнее с ней жить. Хотел бы. Но не могу.

— Тогда чего ты хочешь от меня?

— Правды.

— Я уже сказала тебе правду.

— Ты сказала невозможное.

«Невозможное». От этого слова хотелось кричать. Весь вечер я слышала — невозможно. Фотография, женский ум, теперь я сама становилась невозможным.

— Невероятное, но не невозможное. Потому что, если отбросить все удобные и на самом деле невозможные объяснения, окажется, что невероятное и есть единственный верный ответ.