Книга Благотворительница, страница 72 – Наталья Шнейдер

Если память мне не изменяла, когда речь идет об атомах и электронах, разница между химией и физикой становится ничтожна, но, опять же, не самое подходящее место и время для того, чтобы всерьез это обсуждать.

— Дальше изображение надо обработать еще одним раствором, вымыв или связав неизмененную серебряную соль. Закрепить, чтобы свет не заставил потемнеть и ее, погубив изображение.

Андрей посмотрел на меня так, как я, наверное, посмотрела бы на интерна, изрекшего, что сделать кесарево элементарно: надо дать наркоз, разрезать матку, вынуть ребенка и зашить все обратно.

— Общий принцип, — сухо сказал он. — Прекрасно. В твоей манере изложения получается, пароход всего лишь греет воду и крутит колесо, отталкиваясь от реки.

— Ну если предельно упрощать…

Он все же взорвался:

— Если предельно упрощать, пушка — это медная трубка, внутри которой загорается порох, выталкивая чугунную чушку!

Голос повысился лишь на полтона — но прозвучало это именно как рявк, и стало понятно, что любой другой на месте Андрея уже орал бы, брызгая слюной — правда, представить его в таком состоянии у меня не получилось.

— Только если взять медную трубку, засыпать порох, забить ядро и поджечь, в лучшем случае ядро не полетит, в худшем — пушку разорвет вместе с расчетом! Нельзя упрощать там, где речь идет о точном порядке действий!

— С этим я и не спорю.

— Не споришь? После того, прости, бреда, что я услышал за столом? Или за спиной у девицы Вересаевой маячила химическая лаборатория? — Он медленно выдохнул, делая над собой видимое усилие. — Анна, я очень не люблю, когда из меня делают дурака. А ты слишком часто пытаешься провернуть именно это. Где. Ты. Была. И не рассказывай мне сказки про фотографии на пленэре.

— Позови Федора. Он отвез меня на берег Волги и скучал неподалеку, пока я гуляла. Наверняка видел Вересаеву с аппаратом, мальчишек, которые ее сопровождали, и мое выступление в качестве березки. — Мне тоже все труднее становилось изображать спокойствие. — И не выноси мне мозг!

Андрей посмотрел на меня так, будто Федор сейчас находился где-то в далекой-далекой галактике.

— Федор не мог видеть, что происходило внутри кассеты.

— Зато мог видеть, где я была.

— Я спрашиваю не только где ты была.

— Да, — сказала я медленно. — Не только об этом.

Кажется, я начала понимать. Настолько, насколько со стороны можно было понять то, что, судя по всему, не до конца понимал сам Андрей. Дело было не в «невозможной» фотографии. Она оказалась лишь поводом для другого вопроса.

И именно поэтому Федора он не позовет.

— Я не намерен допрашивать кучера о прогулках своей жены, — резко, почти брезгливо сказал Андрей.

Хотя мог бы и имел полное право даже не как муж, а как человек, который беспокоится за безопасность ближайшего окружения высокопоставленного лица.

Потому что тогда придется признать, что ему не все равно, где шатается целыми днями его жена. Признаться в собственных подозрениях. И проверять эти подозрения, расспрашивать, вынюхивать, одновременно сохраняя достоинство, невозможно. Хуже только нанять детектива выслеживать.

Андрей слишком хорошо знал себе цену, чтобы опуститься до такого.

— Как удобно быть слишком подозрительным, чтобы просто поверить, и слишком гордым, чтобы проверить.