Книга Авдотья Никитична и молодой некромант Вадим Егоров, страница 26 – Айрин Валери

— Ооой, касатик!!! Ой, родненький!!! — запричитала Степанида, схватившись за грудь. — То не к добру это, не к добру! Беда идёт, чую… Беда!

Проводив истерично причитающую Степаниду, Вадим плотно закрыл за ней дверь, словно пытаясь запереть снаружи вихрь тревожных слов и мрачных предчувствий. Затем подошёл к окну, щёлкнул выключателем — и старая гирлянда вспыхнула тёплым, мерцающим светом. Разноцветные огоньки заиграли на стёклах, отбрасывая причудливые блики на заснеженный подоконник.

За окном царила зимняя сказка. В безмолвной вышине медленно кружились снежинки — то ли танцуя в невидимом вальсе, то ли неспешно спускаясь с небес на землю. Они ложились на ветви старых яблонь, на покатую крышу летнего умывальника, на заснеженную тропинку, превращая обычный двор в зачарованное царство. Воздух за стеклом казался густым и пушистым, словно набитый мягким белым пухом.

Вадим подошёл к конвектору, включил потеплее. Он опустился на скрипучую кровать, повернулся на бок, и веки сами собой стали тяжелеть.

Сон накатывал плавно, как тёплый прилив: сначала отступили тревожные мысли, потом растворились и звуки, а вслед за ними — и сама реальность. Сознание уплывало вдаль, унося Вадима прочь от забот и страхов, в ту блаженную пустоту, где нет ни вопросов, ни ответов.

Он уже почти погрузился в глубокий сон, и не увидел как за окном произошло нечто странное.

В мерцающем свете гирлянды на стекле веранды вдруг проступила тонкая, почти прозрачная рука. Пальцы ее двигалась медленно, с ледяной неторопливостью, оставляя за собой извилистый след инея. Морозные узоры разрастались с пугающей скоростью — сперва робко, словно пробуя поверхность, а затем всё смелее, покрывая стекло причудливой паутиной.

Ладонь скользила вверх, вниз, вбок, будто рисовала неведомый узор. Её движения были размеренными, почти ритуальными, а холод, исходящий от неё, пробирался сквозь стекло, наполняя воздух на веранде едва уловимым, но пронзительным ознобом. От которого поежился, но не проснулся Вадим.

Иней добрался уже до середины окна, образуя замысловатые, почти геометрические фигуры, когда рука внезапно замерла. На мгновение всё стихло — ни звука, ни движения. А затем пальцы слегка согнулись, ладонь сжалась в безмолвном жесте, в желании схватить и медленно, очень медленно отодвинулись от стекла.

В ту же секунду морозные узоры начали таять, растворяясь так же стремительно, как появились. Через несколько мгновений на окне не осталось и следа от странного визита — лишь лёгкий пар на охлаждённом стекле да едва заметный холодок, ещё витавший в воздухе.

Вадим так ничего и не увидел. Он спал, и в его сне кружились всё те же снежинки — лёгкие, безобидные, белые.

Девушка медленно шла по краю проезжей части, едва различимой под толстым слоем выпавшего снега. Стояла глубокая зима — безжалостная, вьюжная, окутавшая мир белой пеленой. Метель неистовствовала: вихри снега кружились в безумном танце, забивались под одежду, слепили глаза. Ветер с пронзительным свистом проносился между домами, срывая с ветвей последние клочья снега и швыряя их в лицо. Деревья вдоль дороги стояли, словно застывшие призраки, облепленные снежной бахромой, а их тёмные силуэты размывались в белёсой круговерти.

На девушке было длинное платье в пол — непрактичное для такой погоды. Ткань, когда‑то, вероятно, нарядная, теперь выглядела потрёпанной и промокла от снега. Поверх платья она укуталась в пуховый платок — пушистый, объёмный, но уже не справлявшийся с яростью метели. Холод пробирался сквозь него, заставлял девушку ёжиться и втягивать голову в плечи.