Книга Чудно узорочье твое, страница 115 – Татьяна Луковская

Седой муж в драном кожухе вышел из рядов зевак и что-то закричал людям на плоту. Те дружно уперлись шестами в дно и начали ритмично толкаться, плот сносило, но уже не так быстро. Несколько корабелов загребли руками, словно веслами. Работа ускорилась, и вот уже в версте ниже по течению плот зарылся в камыши. Туда уже не могла добраться ни одна вражеская стрела. Данила присел и попробовал рукой воду, она была обжигающе-холодной, долго в такой не продержаться — верная смерть. Отчего же корабелы не бегут, а послушно возвращаются, волоча за собой плот и веревки? Ведь можно удариться в бега, ворогам не пересечь бушующую воду.

«Отчего не бегут?» — жестами спросил он у седого мужа, подсоблявшего советами землякам.

Тот указал на себя, потом на Данилу, затем обвел толпу полонян, а потом провел себе по горлу. Вот и разгадка — за каждого беглого будут казнены оставшиеся. В груди неприятно потянуло. А он-то, Данила, уже нарисовал себе опасный, но дающий хоть какую-то надежду побег: начнут грузиться на плоты, дело это не скорое, в один день не переправиться, больно народу много. Следует попасть на переправу ровно к сумеркам. Пока будут плыть, незаметно ослабить путы, узлы он уже изучил, а как подтянут плот к тому берегу, рвануть в камыши и бежать, не останавливаясь. Вон там овражец, покрытый лесом, ежели повезет до него добраться, то скрыться в сгустившейся ночи будет не сложно. Подождать, пока и сторожа, и полон уйдут, да пробираться на полуночь. И так Данилу тешила эта затея, что он даже переминался с ноги на ногу от нетерпения. «Погибну — судьба такая, выживу — везение». И все ладно было придумано, но… Как потом жить, зная, что за твою дерзость расплатились жизнями невиновные, вот этот почтенный мастер, тот совсем еще безусый отрок, еще жизни не видавший? Нет, на это Данила пойти не мог. Он сбежит, обязательно сбежит, но потом, когда будет отвечать сам за себя… А будет ли такая возможность? То ведомо только Богу.

Настроение потухло, без прежней суеты каменщик наблюдал, как наводят переправу. Вот натянулись веревки, вот на плот взошли и сторожа, и первые полоняне, послабее. Паром, борясь с течением, поплыл к восходной стороне. Дело сделано.

Переправа шла полным ходом, вместо одного плота уже бегали туда-сюда целых три. На лицах столпившихся у берега полонян была тоска, может, они только сейчас смогли до конца осознать, что обратной дороги больше не будет, прежнего мира не будет.

Данила вступил на шаткие бревна в свой черед, не толпясь среди первых, но и не прячась за спинами, пропуская других, — настал черед, так и пошел. Людей набилось много, плот слегка просел, но все ж выдержал. Веревки натянулись, началось мерное движение. Внизу чернела студеная вода, о стремительности потока говорили ветки и сухие былинки, торопливо огибавшие препятствие и закручивавшиеся от скрытых водоворотов.

До середины Данила тянул веревку вместе с другими мужиками, потом его сменили. Он встал у противоположного края, чтобы уравновесить поверхность. За спиной большое алое солнце торжественно уходило за окоем. Малиновый закат разливался по небу, поджигал траву неопалимым заревом…

Резкий толчок в спину, и Данила с раскинутыми руками падает в темный омут. Студеная река хватает добычу, тянет на дно, сжимает горло. Толща воды смыкается над головой, накатывает животный страх. Все это было, уже было! Ноги спутаны! Неужели все⁈ Борись! Борись до конца!