Книга Чудно узорочье твое, страница 113 – Татьяна Луковская

Дальше все завертелось в безумной круговерти. Каменщика куда-то тащили, он уже плохо соображал куда, просто передвигал ноги. Боль вернулась, опоясав живот вместо кушака. Пленных вели к пристани. Улица Данилы уже занялась, Фролу не спастись. Оно, может, и к лучшему, чем медленно помирать беспомощному от голода.

По десному еще целому краю посадской городни вороги гоняли нашего ратного. Тот был уже без шишака и щита, но с секирой в руке. Чуть приволакивая ногу, он все же был достаточно ловок и умело огрызался. Данила не сразу, но признал в нем своего обидчика, мужа Зорьки. Вороги не спешили его убивать, скорее потешались, как только что глумились над попытками самого Данилы спасти собор. Как же его звали? Ирша? Мирша? Кирша, Кирилл. Ненависти не было, скорее Данила желал ему вырваться из смертельного кольца. Зорьке нужен защитник, он должен спастись.

Вороги начинали терять терпение, и подступались все ближе и ближе, одного из них, приблизившегося к Кирше на вытянутую руку, тот пнул сапогом в живот, воин не удержался и полетел вниз. Шутки закончились, и враги кинулись все разом. Кирша прыгнул вслед за скинутым им воином, но здесь его перехватили с десяток рук и начали крутить, связывая путами. Вот и он пленник. Крепкий мужик — хороший товар.

Град остался позади, дорогой для полонян стала Колокша. Их уводили все дальше и дальше. Затекшие руки Даниле на привале развязали, но на ноги нацепили путы из жесткой веревки. Развязать их было бы не сложно, но кто ж даст под бдительным оком охраны, а вот надеяться на побег из общего людского потока уже бессмысленно, потому как веревки не давали сделать слишком широкий шаг. Ночью пленных развязывали и даже кормили каким-то скудным варевом, но стража усиливалась. Ложку Данила исхитрился смастерить из липовой коры, по просьбе дорогой на ходу скрутил еще с десяток. Руки радовались любой работе, так уж он был устроен, что без дела чах. Бок перестал кровить, боль мучила только, ежели приходилось резко разгибаться вставая.

Поток пленных все увеличивался, в него вливались новые страдальцы. Леса сменяли пустоши, проплывали пред очами разоренные селения. День сменяла ночь, и снова наступал день. Счет времени был потерян. Солнце припекало крепче, в воздухе уже пахло набухшими почками, снег стал рыхлым, а под проломанным ногой настом уже хлюпала вода. Что будет дальше? Рабская жизнь в неволе? Трупы тех, кто пытался бежать, остались где-то там, позади, в пожухших сугробах.

На одном из привалов Данила увидел своих артельных, смог пробраться, обнялся с мастеровыми. Выходит и Переяславль пал, из твердынь остался только Новгород, да, пожалуй, Смоленск.

— Э ун? — с замиранием сердца спросил Данила.

— Нет Бакуна, погиб, — был ему ответ.

Все, никого не осталось из самых близких людей… никого, кроме, Зорьки. Она жива, хочется верить, что она жива и не бредет сейчас в этой бесконечной людской цепи.

По льду реки уже нельзя было идти, полон гнали меловыми крутыми берегами. В сумерках пленным дали отдых прямо на белом склоне. Данила взял в руки тонкую пластину, она раскрошилась в руках. Мел, тот же камень, но хрупкий, хочешь добиться результата, отсекай лишнее осторожно, с умом рассчитывая удар. А отец сказывал, что из мела можно даже храмы в скалах высекать. Давно это было.