Книга Чудно узорочье твое, страница 111 – Татьяна Луковская

— Да нет, быть того не может! — но и сама Зорька уже не верила в свои слова.

Они стояли и смотрели на едва различимую тень беды, а сердца неистово колотились от тревоги.

Данила очнулся то ли от глубокого сна, то ли от беспамятства, сел на лавке, спустив ноги на холодный пол. На противоположной от печи лежанке бочком, с подушкой под спиной, лежал дед Фрол. Он увидел молодого хозяина, радостно помахал рукой, мол, хорошо, что поднялся. Осьмы в горнице не было. Данила наклонился, чтоб обернуть ступни обмотками и почувствовал резкую боль в левом боку, в очах потемнело. Кровит ли? На сером полотне рушника проступали два бурых пятна. След несвежий, запеклась кровушка, это хорошо. Стиснув зубы, Данила все ж обмотал ноги и втиснул их в сапоги. Меж бурых пятен выступило новое ярко-алое пятно.

Не обращая внимание на кровь, Данила натянул рубаху, выдохнул, снова кольнуло. Ай, что б тебя, дурень косматый! Шаркающей походкой, словно старик, Данила прошел к Фролу.

— О-а э? — спросил он про Осьму.

Дед замахал, мол, ушла… нет, убежала. «Куда убежала?» — скосил глаза на дверь Данила. Фрол что-то ответил, шамкая тонкими губами. «Куда?» — сдвинув брови, дернул подбородком Данила.

— Подсоблять, — это Данила понял хорошо.

— У о-о-ять? — переспросил. «Куда подсоблять?»

Дед снова задвигал ртом, да как разобрать. Отчего ж как надо, так никогда не разберешь⁈ Хлеще боли дернула злость, а на кого злился, Данила и сам объяснить не мог. Ответ пришел через дверь, просочился в щели, то был запах дыма. Не приветливого печного жара, а запах злого всепожирающего пламени.

Данила, на ходу накидывая кожух, рванул к крыльцу, задрал голову к небу и все понял. Он это уже видел… в Суздале.

Их край посада пока не горел, дым шел с двух концов — от градской городни, вдоль Колокши, и от княжьего детинца. Шла ли сеча? Где уже вороги? Он все это мог бы услышать, если бы мог слышать. Данила вернулся в дом, перекрестил блаженно улыбающегося старика, схватил топор и выбежал вон.

Посад пугал пустотой. Никого — ни живых, ни мертвых. Не было и следов конских копыт. Оно и понятно, зачем алчной саранче бедняцкий конец, ежели за детинцем хоромы боярские да княжий терем. Данила, борясь с сухим ветром, смешанным с гарью, повернул к торгу, и едва не споткнулся о первый труп. Тело лежало лицом вниз с проломанным черепом. Кто это был, каменщик не опознал, останавливаться он не стал, помчавшись дальше. А вот торг был истоптан сотнями ног, и тела здесь валялись повсюду, а снег был измазан сажей и кровью. Крыша деревянной церкви горела, посылая в хмурое небо черный дым и осыпая округу искрами. Где-то впереди промчались всадники. Грабеж был в полном разгаре, а он, Немко Булгарин, все это время валялся на лавке, не понимая, что происходит!

Осьма? Где может быть Осьма? Остатки защитников должны были отойти к детинцу, туда бежать и безоружному люду. Но Осьма не могла бросить их с дедом, она бы поворотила к дому. Раз не вернулась, стало быть, уже нет в живых. Эта мысль отозвалась ударами в висках. Данила развернулся и побежал к пристани, туда, где пылал самый яркий пожар. На дворе нового дома Зорьки орудовали чужаки, вынося вещи. Данила, чтобы не попасться на глаза, оббежал его стороной. Хорошо, что Зорька ушла. Где и кому могла помогать Осьма? Чем может помочь старая женщина? Она уже не так проворна, чтобы стрелу поднести или сулицу подобрать, разве что молитвой. Молитвой! А ежели она в церкви была?