Книга У Червленого яра, страница 104 – Татьяна Луковская

Вечером у жаркого костра на лапнике, завернувшись в кожух, Миронег смотрел на звезды и в каждой звездочке ему чудились искорки очей Услады, его Услады, ласковой, ревнивой, скромной и томно-пленительной. А еще матери его дитя. Не скинула ли она от всего пережитого плод? Про то не хотелось думать.

«А ежели я опоздаю, ежели она успеет постричься?» — тревожила мысль. «Успею, нельзя ж так скоро, надобно в послушницах походить, пообвыкнуться». «А ежели уж постриглась?» — настырно лезло в голову. «Коли не захочет обратно со мной, в черницах решит остаться, так я при Суздале жить стану. В работники наймусь к людям, что дитя наше на воспитание возьмут. Приглядывать за малым стану. А коли решится со мной бежать, выкраду, — осознавая греховность помысла, все же твердил Миронег, — она моя жена, я ей воли на постриг не давал. Без воли мужа того творить нельзя. Господи, не забирай ее у меня, не забирай. Прости, коли грешил, оставь ее мне».

[1] Скуделица — коллективная могила.

«Ризоположения, Ризоположения», — подъезжая к Суздалю, твердил Миронег название монастыря, услышанное в Рязани. Во Владимире он приоделся, для приличия сменив рванину на вполне сносную свиту, скинул растоптанные сапоги, нацепив сафьян. Нельзя же заявиться в монастырь оборванцем. Уже на подступах к молитвенному граду, Миронег расчесал гребнем кудри себе и гриву уставшему коняге. Волнение томило так, что снова разнылась рана.

По небу рыскали малые тучки, грозя сбиться в стаю и пролиться частым дождем. Позади был долгий переход, с ночевками в лесу, поисками бродов и переправ. Тощие облезлые зайцы в немом удивлении провожали одинокого путника, отважившегося в такое время путешествовать, вымешивая грязь и волоча за собой коня. А животину Миронег берег, на ней в обратную дорогу он собирался везти жену.

Пока путник упрямо двигался на север, весна успела сесть хозяйкой, вымела вон последние следы присутствия зимы, стряхнула сырость, обогрела землю. Реки и речушки после половодья вошли в привычные берега, луга покрылись пестрым ковром первоцветов, деревья завернулись в шелковый плат зелени. От запаха молодой хвои и цветов кружилась голова. Как старым знакомым Миронег улыбался труженицам-пчелам. Руки соскучились без дела. «Ничего, скоро назад поедем», — бормотал он себе под нос, и от этого заговора уж и сам уверился, что сможет вырвать Марфу из западни, в которую ее загнал долг княжьей дочери.

Древний град Суздаль возвышался на невысоком холме, вытянувшись вдоль тихой Каменки. За крепостной стеной был виден купол белокаменного собора Рождества Богородицы и деревянные маковки малых церквушек. По округе по десную и шую стороны стояли отдельные крепостицы монастырей. «Который из них?»

— Здрав будь, муж почтенный, — обратился Миронег к одному из трясущихся в телегах к граду путников, — скажи, который из них Ризоположения?

— Вдоль прясел к десному краю правь, там будет.

Миронег повернул коня. Руки вспотели. «Пустят ли? Да хоть узнать для начала про нее, а там уж присматриваться стану. Может, кому плату дам, чтоб весточку передали».

Над головой свилась ватная туча, где-то в отдалении прогромыхал первый в этом году гром. Ой, вольет. Поспешать надобно. Миронег сильней ударил пятками конька, понукая. Конь, неохотно, но ускорил шаг.