Книга Перо бумажной птицы, страница 66 – Елена Михалкова

Наконец, они были очень сильно друг в друга влюблены.

И позже, когда Ника оглядывалась, она не могла найти в том времени ни единого признака грядущей беды.

В наследство от бабушки Егору досталась хрущевка. Первый этаж, пьющие соседи… Ника твердо намеревалась свить из этих ободранных веток уютное гнездо. Мастерила бумажных птичек, подвешивала под потолком, чтобы ветер покачивал белые фигурки. Бумажная птичка символизировала легкость и свободу. Егор, проходя мимо, щелкал по ним. «Зря тратишь время. Надолго мы в этой дыре не задержимся».

Ее муж был предприимчив, энергичен и обладал тем, что называется деловой хваткой. У него был нюх на деньги.

Провинциальный Игнатинск кому-то другому показался бы мал. Но Егор твердо решил, что сперва будет окучивать эту поляну.

Нику по протекции мамы взяли в бухгалтерию завода. Стесняясь блата, она каждый день старалась доказывать, что годится для этой работы. Бухгалтерский учет ей не нравился. Но усилием воли она приучила себя видеть в том, что делает, математическую красоту и строгость упорядочивания хаоса. Ей стало легче.

Она была из того счастливого сорта людей, которые в равной степени одарены примерно во всем, за что берутся, но одаренность эта перерастает в выраженный талант только при упорных усилиях в одном-единственном направлении.

В средней школе она вдруг начала петь. Ника начинала день песней, точно птица, без всякой позы, по искреннему позыву, и засыпала с мелодией в голове. Родители отвели ее в студию вокала. Два года Ника участвовала во всех городских конкурсах, объехала с коллективом пол-России, а затем это увлечение было вытеснено другими. Пение по-прежнему оставалось для нее чистой радостью. Но развивать эту способность она не желала, хотя руководительница студии рвала на себе волосы и твердила, что с такой внешностью и данными открытый путь на эстраду.

Правда, тут Ника понимала побольше педагога по вокалу. Здравого смысла у нее всегда хватало. Для эстрады она со своей классической славянской красотой и репертуаром из французского шансона и английских баллад устарела лет на тридцать.

Ника увлеклась игрой на фортепиано – и полгода спустя импровизировала, а затем вдохновенно разучивала сложные вещи, часами просиживая за инструментом. Но год, прошедший под знаком Бетховена и Шопена, закончился, и Ника вдруг схватилась за теннисную ракетку. Родители крякнули: большой теннис был им не по карману, но ужались, извернулись, и Ника стала заниматься у известного тренера, хвалившего ее за успехи. Выиграла несколько местных чемпионатов – и беспечно забросила ракетку. Все, научилась.

И все-таки поступать она в конце концов решила на эстрадное отделение консерватории, и не где-нибудь, а в Москве. После школы не стала подавать документы, отложив поступление на год, всерьез занялась вокалом и фортепиано. Быть может, все и получилось бы так, как она хотела.

Но четырнадцатого мая не стало Оли.

Это все изменило.

Невозможно теперь было оставить маму и папу одних. Оба провалились в оцепенелое безумие. Ника была достаточно проницательна, чтобы понимать: горе родителей связано не с потерей младшей дочери, а с обстоятельствами этой потери. Если бы Олю сбила машина или убил наркоман, они бы пережили утрату менее болезненно, может быть, даже с тайным внутренним облегчением – после всего, что произошло за последний год.