Книга Если вы меня слышите. Книга 1, страница 44 – Елена Михалкова

Иногда у Чумы случались плохие дни. Он забывал то, что умел. Путался в трех предметах. Ронял свои веревки. Становился вялым, заторможенным и притом очень злым. Саня учился по звуку шагов, по скрежету засова на двери определять, в каком настроении тот спустится к ним.

— Когда макароны были на ужин, – подсказал он. – В среду.

Макароны были в четверг.

Насчет четверга Саня знал точно: последние две недели он вел календарь. Отсчитывал дни от воскресенья – единственного дня, когда Кабан оставался дома. Из трех тетрадных листков, которые выклянчил Макар, Симонцев изъял один и каждый день наносил на него микроскопические буквы.

Время, когда он искренне ждал избавления каждый час, давно прошло. Для календаря следовало оставить побольше места.

«Зачем тебе это?» – удивился Илюшин. Саня не нашелся с ответом и пробурчал, что просто хочется. Возможно, это был способ контроля хоть над чем-то в этом мире, где от него не зависело абсолютно ничего. Хотя бы знать, какой сегодня день недели. Почему-то это знание придавало ему уверенности.

И еще – ритуал. Он прятал свернутый тетрадный лист под матрасом. Белье меняли раз в две недели – в этом отношении Кабана, пожалуй, можно было назвать чистоплотным. Он следил за порядком и регулярно инспектировал состояние унитаза в их санузле. Каждый раз, когда он наклонялся над стульчаком, Симонцева так и подмывало сказать: «Языком проверь». Какой-то демон толкал его под локоть: не бойся их! скажи! посмейся над ними! Демон хотел взять реванш за первые недели растерянности и унижения, когда Саня был нюней и слабаком.

Почистив зубы, он доставал свой календарь, неторопливо разворачивал и аккуратно выводил день недели. Еще одно достижение: он убедил Кабана оставлять им ручку на ночь. Буквы в тетрадных клеточках символизировали и эту победу.

— А что Дима говорил про спальни? – нахмурился Чума.

Здесь следовало быть очень осторожным.

— Да я уже не помню… Вроде бы что птицы по утрам громко поют.

Кабан действительно ругался на птиц, которые будили его. «Хорошо вам тут в подвале, – сказал он, спустившись с утренней раздачей хмурый и опухший. – Никто не мешает, над ухом не орет». – «Можем поменяться, дядя Дима!» – тотчас предложил Макар, невинно улыбнувшись.

Ляпни это Симонцев, его размазали бы по стенке. А Илюшину сошло с рук. «Может, я тебе уши местами поменяю», – предложил Кабан, и Макар изобразил пантомимой, что застегивает рот на молнию.

— Птицы… да… Плохие птицы, дуры!

Саня тщательно следил, чтобы Чума не сбился с мысли.

— Значит, они под окном спальни кричат… – задумчиво проговорил он. – Как ты думаешь, там пол правильно помыли? Справа налево?

На лице Чумы отразилось беспокойство.

— Пра-авильно, – без всякой уверенности сказал он. – А твое какое дело, собачье твое дело какое?

— Никакого. Я просто подумал: а вдруг неправильно? И птицы поэтому расшумелись?

Логические связи в голове Чумы устанавливались произвольно. Саня рисковал получить оплеуху за глупость. Рука у Чумы была тяжелая, бил он, не соизмеряя силу, и после его «уроков» Симонцев осторожно проверял языком зубы – не шатаются ли.

— Птицы, – повторил Чума и решительно встал. – Надо помыть. Да-а-а.

Симонцев ожидал увидеть что угодно. Но за дверями оказались самые обычные спальни: унылые, тесные, с истертым линолеумом и душными бабкиными шкафами по углам. Ползая по ним с тряпкой, он внутренне ликовал. У него получилось! Он сумел убедить Чуму!