Книга Тени княжеской усадьбы, страница 118 – Елена Михалёва

Вопрос Воронцовой прозвучал робко и неуместно в казённой тишине «чайной конторы»:

— Вы её любите, Алексей Константинович? – Она качнула головой. – Это ведь не какой-то врачебно-научный интерес, вызванный её недугом? Вы любите её… всю? С тем несчастьем, что истязает её изнутри?

Он не смутился подобной прямотой. Не отвёл глаз. Не задумался ни на секунду. Его ответ был мгновенным и честным.

— Всем сердцем, – сказал Эскис без колебаний. – И готов принять в ней, понять и вынести куда больше, чем способен любой другой человек на моём месте. Я вижу не болезнь, Варвара Николаевна. Я вижу её. Ту, что прячется за этой болезнью. И я люблю обеих. Ту, что была, и ту, что есть сейчас. И я сделаю всё, чтобы у той, что будет, был шанс.

Это не был романтический порыв незрелого юноши. Воронцову поразило его тихое, страшное в своей решимости принятие. Осознание всей боли, тьмы, непостоянства и разрушения, которые таились в Лизе. Готовность к долгому, мучительному пути к возможному, но не гарантированному свету. В этих словах не было корысти. Лишь бездонная жертвенная преданность.

Последние тени подозрений окончательно рассеялись в душе Вари.

Тяжёлое молчание, последовавшее за его признанием, прервал сам Эскис. Он вернулся к столу, но не сел. Его пальцы легли на спинку стула и сжали полированное дерево.

— Я знал о финансовых аферах князя Голицына. Не всё, но достаточно, чтобы понимать: он уязвим. Мне был нужен компромат. Не для полиции, не для правосудия. – Он так резко двинул рукой, что ножки стула заскрипели о паркет, придвигаясь ближе к столу. – Мне нужен был рычаг. Достаточный, чтобы использовать свои связи и протолкнуть вопрос о Лизе через министерские кабинеты. Признаюсь, это была отчаянная и отчасти аморальная схема. Но я видел в ней единственный доступный шанс. Мне была нужна лишь помощь человека достаточно ловкого и умелого в подобных деликатных вопросах. Ваш друг, Яков Петрович, с которым я имел неосторожность в порыве отчаяния поделиться терзаниями, предложил помощь.

Варя вздрогнула. Упоминание Якова заставило её затаить дыхание. Одно его имя отозвалось тревожным беспокойством: о нём не было слышно ничего с момента их отъезда из Озёрок.

— Быть может, он упоминал, что попал ко мне в клинику в тяжёлом состоянии. Я помог Якову Петровичу, но вовсе не для того, чтобы использовать. Однако он счёл, что задолжал мне и хочет помочь в истории с Елизаветой Фёдоровной. Уверял, что справится. Что отыщет этот мифический ежедневник, если таковой вообще существует. И я, – Эскис опустил голову, – я имел смелость обратить этот долг в свою пользу.

Алексей Константинович говорил теперь быстро, отрывисто, словно торопился выложить всю грязь, пока хватает мужества.

— Он… действительно умирал? – севшим голосом спросила Воронцова, вспомнив то ужасное ранение, которое получил Яша. – Когда Яков оказался в вашей клинике, всё было настолько плохо?

— Он мог умереть, – будто нехотя подтвердил Эскис. – Но я бы помог ему в любом случае, даже если бы Яков Петрович после этого ушёл и более не объявился. Его помощь мне добровольна и абсолютно благородна.

Варя понимающе качнула головой.

— Прошу вас, Алексей Константинович, продолжайте.

— Я дал ему два задания. Первое: найти записную книжку князя. Второе, – Эскис окинул Воронцову задумчивым взглядом. – Второе задание я дал ему, когда узнал, что вы случайно встретились в кабинете: обезопасить вас. Не дать вам, с вашей отчаянной прямотой, ввязаться в это дело, кто бы его ни поручил. Князь Голицын – не беззащитная жертва. У него есть друзья, влиятельные и жестокие. Вы сильно рисковали. Я сказал об этому Якову Петровичу и попросил вас остановить. Любой ценой. Отвлечь, обмануть, запутать… Мне поначалу подумалось, что вас саму втянули силой или шантажом…