Книга Сосед сверху, страница 20 – Елена Валерьева

Про сестру я не говорил почти никому. Формально о ней, конечно, знали: коллеги, опека, врачи, соседи в прошлом районе, те, кто пришёл на похороны и потом надолго исчез, как обычно исчезают люди после первого слоя чужого горя. Но “знали” — не значит понимали. Для большинства Анна была фактом моей биографии, трагедией, которая объясняет наличие ребёнка в доме. Для меня она до сих пор оставалась голосом в телефоне, привычкой присылать мне дурацкие мемы посреди рабочего дня и человеком, который почему-то до последнего был уверен, что я справлюсь со всем на свете.

Лида слушала, как и раньше, не перебивая там, где не надо. В этом у неё был редкий талант. Многие думают, что поддержка — это вовремя вставить “понимаю” или “ужас какой”. На самом деле поддержка — это иногда просто не мешать человеку дойти до слов самому. Я сидел на её кухне, смотрел на свою кружку и впервые за долгое время не чувствовал, что из меня вытягивают показания.

— Аня попала в аварию, — сказал я. — Формально всё просто. Машина, ночь, водитель на встречке. Только дело в том, что этот водитель через двое суток стал вдруг не виноват во всём сразу. Связи, деньги, нужные фамилии. А потом, когда я полез глубже, оказалось, что там связана не только авария.

Лида чуть нахмурилась. Не картинно, не для красоты. Просто мысль зацепилась.

— И тебя начали убирать?

— Да.

— Через проверку?

Я посмотрел на неё внимательнее.

— Ты быстро собираешь схему.

— Я переводчица, — сухо сказала Лида. — Нам за это платят. Видеть, где в тексте врут, а где делают вид, что просто переставили слова.

Я невольно усмехнулся. И именно это было опасно. С ней всё время было опасно не из-за каких-то драматических событий, а из-за того, что рядом с ней я слишком часто забывал внутренне сжаться. А когда много лет живёшь в режиме “не расслабляться”, даже краткое облегчение ощущается почти как потеря контроля.

— Проверка, — подтвердил я. — Потом отстранение. Потом очень вежливые разговоры, что лучше бы мне не лезть дальше. Я не остановился.

— И теперь?

— И теперь формально всё тихо. Практически — нет.

Она молчала несколько секунд. Потом спросила так просто, как будто речь шла о погоде:

— Ты боишься за Соню?

Я поднял глаза. Вот это был точный вопрос. Не “тебе страшно?”, не “тебя убьют?”, не “что будет дальше?”. Именно про Соню. Про самое слабое место, вокруг которого у меня уже давно стояла целая армия внутренних запретов.

— Да, — сказал я.

Лида кивнула. И это тоже было почти невыносимо. Потому что некоторые люди, когда слышат правду, сразу начинают утешать, суетиться, раздавать надежду как сахар. А она просто приняла. Как будто сказала: да, это серьёзно, я вижу, и не надо делать вид, что всё не так.

— Тогда почему ты здесь? — спросила она после паузы. — В смысле в этом доме, в этой квартире, рядом с людьми?

Я хотел ответить что-нибудь короткое. Практичное. Без лишнего. Но почему-то вместо этого сказал:

— Потому что если всё время жить так, будто уже поздно, то в какой-то момент это и правда становится поздно.

Лида смотрела на меня слишком долго. Потом медленно откинулась на спинку стула и выдохнула:

— Господи. Ну конечно. Ты ещё и говоришь иногда так, что потом жить неудобно.

Я рассмеялся. Тихо, впервые за весь разговор по-настоящему. И именно тогда понял, что уже не просто рассказываю ей о прошлом. Я впускаю её туда, куда раньше никого не звал. Не потому, что хотел исповедаться. А потому, что рядом с ней почему-то переставало быть стыдно за собственную усталость.