Книга Сосед сверху, страница 18 – Елена Валерьева

Соня дёрнула меня за рукав.

— Это плохой? — спросила она очень тихо.

Я посмотрел на дверь Лиды. Потом на ребёнка. Детям нельзя давать слишком взрослые формулировки, но и врать им тоже нельзя. Они всё равно чувствуют правду лучше нас.

— Да, — сказал я. — Но он ушёл.

Соня кивнула так серьёзно, будто приняла официальный отчёт. Мы поднялись к себе, но через десять минут я уже стоял у своей двери и понимал, что не могу просто сидеть наверху, делая вид, что меня это не касается. Это была плохая идея. Очень плохая. Потому что с заботой всё начинается именно так: ты просто хочешь убедиться, что человек в порядке. А потом вдруг обнаруживаешь, что тебе уже недостаточно просто убедиться.

Я спустился и постучал. Лида открыла не сразу. На ней была та же домашняя футболка, но лицо уже другое — не злое, а выжженное. Как будто после всплеска осталась только усталость. Кнопка у её ног рычала в полсилы, просто для порядка. Платон сидел в коридоре с видом свидетеля обвинения.

— Всё нормально? — спросил я.

Вопрос был плохой. Я понял это сразу, как только произнёс. “Нормально” после таких сцен не бывает. Лида это тоже поняла, потому что коротко усмехнулась без всякого веселья.

— Нет, — сказала она. — Но это не катастрофа. Уже прогресс.

Я кивнул. Что говорить дальше, не знал. Она смотрела на меня так, будто сама ещё решала, хочет ли впустить меня в этот момент ближе или, наоборот, закрыть дверь. Я уже собрался отступить, чтобы не давить, но Лида вдруг сказала:

— Заходи. Только без мужского благородства, ладно? Если скажешь “я тебя предупреждал”, я тебя укушу.

Я вошёл. Не потому что это было правильно. А потому что впервые за долгое время мне хотелось быть там, где меня позвали не из вежливости, а потому что человеку действительно тяжело. На кухне пахло остывшим кофе и злостью. Лида поставила две кружки так резко, будто мстила посуде, потом села напротив и уставилась в столешницу.

— Он не бил меня, — сказала она вдруг. — Чтобы сразу снять с тебя все эффектные сценарии. Просто годами объяснял, почему я не такая. Почему говорю не так, смеюсь не так, толстею не так, обижаюсь не на то и вообще без него бы пропала.

Я молчал. Потому что это был не тот момент, где нужны слова. Иногда люди рассказывают тебе свою боль не для утешения, а чтобы она наконец прозвучала вслух и перестала жрать их изнутри в одиночку.

— Самое мерзкое, — продолжила Лида, всё ещё не поднимая глаз, — что потом ты реально начинаешь думать, будто с тобой что-то не так. Не потому, что он убедительный. А потому, что когда это капает каждый день, ты в конце концов мокнешь.

Я смотрел на её руки — крепко сжатые, белые в костяшках — и чувствовал, как поднимается холодная злость. Не ревность даже. Не мужское собственничество. Нормальная человеческая ярость на того, кто долго ломал живого человека, не оставляя синяков. И в этот момент понял, что всё. Поздно. Я уже внутри этой истории. И, кажется, вылезать не собираюсь.

После того вечера с Глебом мне стало странно легко и одновременно стыдно за эту лёгкость. Как будто я наконец выговорила то, что много лет носила в горле, но по всем привычкам должна была всё ещё чувствовать себя неудобной, резкой, “слишком”. Старые установки так просто не умирают. Даже когда человек давно ушёл, внутри тебя ещё какое-то время живёт его интонация, его сомнение, его невидимая редактура твоих реакций. И я, сидя на кухне напротив Арсена, впервые за долгое время рассказывала о себе не так, будто должна заранее оправдаться.