Книга Сосед сверху, страница 12 – Елена Валерьева

— Вот, — сказала я. — Это Платон. Он считает, что человечество не оправдало его ожиданий.

Соня присела и очень осторожно протянула руку. Платон понюхал её пальцы с таким видом, будто проверял документы, потом неожиданно ткнулся мордой в ладонь и позволил себя погладить. Я уставилась на собственного кота так, словно он только что заговорил латынью. Кнопка, видимо, сочтя всеобщее умиление изменой, начала возмущённо носиться по комнате. Арсен прислонился к косяку и смотрел на эту картину молча, но я видела, как у него отпускает лицо.

Мы оказались на кухне почти естественно. Я поставила чай, достала печенье, потом нашла яблоки, потом обнаружила, что веду себя так, будто гости для меня — нормальное явление, а не социальное потрясение. Соня сидела за столом и рисовала на обороте старого черновика дом с кривой крышей, кошкой на окне и собакой размером с лошадь. Я смотрела на рисунок и тихо улыбалась. Арсен, кажется, тоже. И в этом было что-то очень домашнее, опасное своей простотой.

— У вас уютно, — сказал он вдруг.

Я подняла голову. Такие мужчины не делают пустых комплиментов. Если говорят, то потому, что правда заметили. На секунду я даже не нашлась с ответом, что со мной бывало крайне редко.

— Это потому, что света много, — сказала я наконец. — И бардак художественный, а не клинический.

— Нет, — спокойно возразил он. — Не поэтому.

Он не стал пояснять. И слава богу. Потому что если бы стал, я, возможно, сказала бы какую-нибудь глупость. Соня тем временем дорисовала солнце в углу листа, а потом совершенно буднично спросила:

— А можно мы ещё придём?

В комнате стало очень тихо. Даже Кнопка перестала шуршать когтями по полу. Я увидела, как Арсен чуть напрягся, будто уже готов был одёрнуть, извиниться, свернуть всё обратно в правильную взрослую дистанцию. Но Соня смотрела на меня так открыто и осторожно одновременно, что никакая моя внутренняя паника уже не имела значения.

— Можно, — сказала я. — Но только если будете приносить новости и не воровать у кота репутацию.

Соня кивнула, приняв условия всерьёз. Арсен посмотрел на меня долго, как будто за это одно короткое “можно” я сделала что-то большое. Мне тут же захотелось отшутиться, сбить пафос, обесценить момент, потому что всё хорошее всегда казалось подозрительным. Но вместо этого я просто налила ему ещё чаю и спросила, не хочет ли он сахара. Это, видимо, и было моей формой признания, что мне хорошо, когда они здесь.

Я наблюдал за тем, как Соня сидит у Лиды на кухне, и чувствовал себя человеком, который слишком долго жил в темноте, чтобы спокойно отнестись к включённому свету. Ничего особенного не происходило: ребёнок рисовал, собака шуршала по полу, кот демонстративно лежал у батареи, Лида искала в ящике цветные карандаши и ругалась вполголоса на собственную систему хранения. Обычная бытовая сцена. Именно поэтому она и била так сильно.

После смерти Анны всё было не так. Даже не горе сначала, а логистика: документы, похороны, органы опеки, вопросы, на которые надо отвечать быстро, не имея права развалиться. Я взял Соню к себе не потому, что был к этому готов. Просто больше было некому. И дальше жил по инструкции: покормить, отвезти, забрать, уложить, проверить, справиться, не дать никому увидеть, как на самом деле тяжело. На Лидиной кухне я впервые за долгие месяцы увидел, как ребёнок не просто существует рядом со мной, а живёт. Смеётся, задаёт вопросы, тянется к кошке, спорит со шпицем за карандаш.