Книга Развод. Ты мое спасение, страница 83 – Мира Спарк

Беру его руку в свои. Крупную, теплую, с прожилками вен. Глажу пальцы.

— Все закончилось, дядь Кость. Мы справились. Теперь осталось справиться тебе. Пожалуйста.

Давид молчит. Смотрит на нас.

Тишина. Только пикает прибор.

И вдруг — его пальцы шевелятся. Сжимают мою ладонь.

Я замираю.

Веки дрожат. Медленно, очень медленно открываются глаза.

— Надюша… — доносится слабый шепот.

Надежда

Слезы застилают глаза, когда я бросаюсь к кровати. Не помня себя, опускаюсь на колени прямо на холодный больничный пол.

Хватаю его руки — холодные, сухие, с крупными венами и мозолистыми пальцами, которые держали меня над головой, когда я была маленькой.

— Дядь Кость, — шепчу. — Ты слышишь меня?

Он смотрит на меня. Глаза поддернуты пеленой, через которую пробивается радость. И слезы. Настоящие, мужские, скупые слезы текут по впалым щекам, застревая в седой щетине.

Потом переводит взгляд на Давида, который стоит чуть поодаль, прислонившись к стене. Смотрит на него, снова на меня недоуменно.

Я улыбаюсь и киваю сквозь слезы.

— Я верил, — шепчет он.

Голос слабый, прерывистый, будто каждое слово дается через силу.

— Я… чувствовал. Даже находясь здесь.

— Все хорошо, дядь Кость. Все закончилось.

— Надюша, — выдыхает он. — Теперь… все будет хорошо.

Внутри — взрыв. Счастье, тепло, облегчение, но тут же, откуда-то из глубины, поднимается острая, ледяная боль.

Павлик.

Я должна сказать ему. Он спросит. Он должен знать, что его сын…

Поднимаю глаза на Давида. Он смотрит на меня, и я вижу — понимает о чем я думаю.

Медленно, едва заметно качает головой — нет, не сейчас.

Сглатываю и также едва заметно киваю.

— Отдыхай, — говорю, гладя дядю Костю по руке. — Завтра мы придем. Только сперва… сил наберись.

— Ты… вы… только приходите, — шепчет он, и веки его тяжелеют.

Мы сидим рядом еще час.

Я держу его за руку, пока он снова не засыпает. Дыхание становится ровным и глубоким.

Потом выходим в коридор.

— Он справится, — говорит Давид тихо. — Он сильный.

— Я не представляю, как сказать ему про Павлика, — выдыхаю, прижимаясь спиной к холодной стене. Голос дрожит.

Давид подходит ближе, берет меня за плечи.

— Помнишь, как твоя мать… вернее, не мать, обмолвилась? Она сказала: «Я даже не успела про его сына». А потом оборвала.

— Думаешь, она причастна?

— Не хочу давать ложных надежд, — он смотрит в глаза. — Но вдруг Павлик на самом деле жив? Нам надо сначала точно убедиться. А за это время и дядя Костя поправится немного. Такие известия сейчас его просто убьют.

Я смотрю на него. На его разбитую губу, на ссадину на скуле. На глаза, в которых — усталость и надежда.

— Ты прав, — киваю. — Узнаем правду.

Утром мы едем в военкомат.

Здание серое, но аккуратное. Давид добивается приема у начальника — полковника с усталым лицом и тяжелым взглядом.

— К нам приходили двое в форме. Сказали, что Павел Соболев, сын Константина Соболева, погиб, — Давид говорит ровно, без лишних эмоций. — Мы хотим получить подтверждение.

Полковник хмурится, листает какие-то бумаги, лезет в компьютер.

— Не отправляли мы людей по такому адресу, — говорит наконец. — И сообщений о гибели не было. Проверим, но… странно.

— Помогите нам, — прошу я. — Пожалуйста.

Он смотрит на меня и вздыхает:

— Знаете сколько вас таких, кто помощи просит?