Книга Развод. Ты мое спасение, страница 81 – Мира Спарк

— Хорошо, — выдыхает и повторяет. — Хорошо.

Я сжимаю руль сильнее.

— Я встретила твоего отца, когда была молодой дурой. Глупая девчонка, которая думала, что любовь — это все, — она усмехается, и в этой усмешке — горечь. — Он был раздавлен смертью твоей матери. Совершенно сломлен. И я… я подумала, что смогу его спасти.

— Не надо, — перебиваю. — Не надо про папу.

— Ты хотела правду? — она смотрит на меня. В глазах — колючий холод. — Получай. Он никогда меня не любил. Никогда. Как бы я ни старалась, как ни уступала, ни стирала себя ради него, ни меняла имя, ни воспитывала тебя как родную… он смотрел сквозь меня. Всегда сквозь, и видел только ее. Тосковал по ней… поверь, женщина, которая любит, такое очень хорошо чувствует… особенно ночью в постели.

Я не дышу.

— А потом он умер, но перед этим создал этот проклятый фонд. Который позволял мне существовать, но не управлять. Понимаешь? Я столько лет… я столько лет жила во лжи! Ради него, ради тебя, ради этой семьи, которой никогда не существовало! А он… он просто оставил мне подачку. Как собаке.

Голос срывается, но она берет себя в руки.

— А потом все перевернулось — я встретила Адама, — говорит тише.

И в этом «Адаме» — все: восхищение, страсть… одержимость.

— И поняла, что все эти десятилетия я не жила. Я была ходячим трупом. Только с ним… только с ним я почувствовала себя женщиной. Познала, что такое настоящая любовь.

Смотрю на нее, на ее глаза, которые горят.

— Я рассказала ему обо всем. О фонде, об оскорблении, о жизни до встречи… Он выслушал и предложил выход. Вложить деньги в бизнес, чтобы перевести их из фонда, а потом забрать. Он готов был пойти на связь с тобой, Надя. Ради меня. Ради нас и нашего будущего. И я, видя его беззаветную любовь и преданность, приняла эту необходимость.

— Какую? — выдыхаю едва слышно.

— Чтобы он сделал тебе ребенка, — просто отвечает она, будто речь идет о каких-то неодушевленных предметах, а не обо мне, которую она воспитывала всю жизнь.

— А ребенок, — глухо произносит Давид, даже не спрашивая.

— Ребенок едва все не испортил, — она пожимает плечами. — Он появился слишком рано, и… — бросает взгляд на перекошенное от бешенства лицо Давида. — Не от того мужчины. Сначала я запаниковала и совершила несколько необдуманных поступков, но Адам…

Она произносит его имя с придыханием и даже глаза закатывает мечтательно.

— Он сказал, что все равно все уладит, — и добавляет. — Несмотря на чужого ребенка.

Я смотрю на нее и не узнаю.

Она верит в это. В каждое свое слово.

— Ну и что вы теперь скажете? — Валерия смотрит на нас. В глазах вызов. — Способны ли вы понять ТАКУЮ любовь?

Надежда

— Нет, — говорю, и голос не дрожит. — Такую любовь мы не сможем понять. Ты была мне как мать. Я тебе — как дочь. А ты пыталась разрушить мою жизнь, жизнь моего ребенка и жизнь Давида. Ты едва не убила дядю Костю.

Валерия хмыкает. Ядовито, с издевкой.

— Дочь? — переспрашивает. — Мне твои дети? Мне никто не нужен. Никогда не был нужен. А ты, — она смотрит на меня в упор, — ты просто обуза, которую я тащила все эти годы.

Я сжимаю руль. Пальцы ледяные.

— А дядя Костя? — голос Давида звучит тихо, но в нем — сталь. — Что ты сделала с ним?

Валерия усмехается.

— А что я? Ничего. Он сам позвонил мне. Начал орать, угрожать, а потом его кондрашка хватила, — она смеется, коротко, отрывисто. — А я всего-то лишь намекнула, что превращу жизнь его любимой Надюши в ад и что она сама приползет ко мне на коленях. Я даже не успела про его сына… — и вдруг обрывает.