Книга Шах и мат. Любовь Сатарова, страница 65 – Лира Велена

Я попыталась оттолкнуть его — сначала. Секунду. А затем мои пальцы вцепились в его волосы, притягивая ближе, вжимаясь в крепкое тело, отвечая с той же необузданной страстью.

Кусать его губы до крови и в ответ получать утробный рык — я мечтала об этом много лет.

Годами мечтала познать мужской, запретный вкус, от которого кружилась голова и подкашивались колени.

Он оторвался от моих губ ровно на секунду, чтобы впиться поцелуем в шею — собственнически, хищно, оставляя за собой дорожку из жгучих, влажных следов, горевших на коже, как клеймо. Я запрокинула голову, чувствуя, как его зубы смыкаются на нежной коже, как язык тут же зализывает укус, даря сладкую боль с невыносимым, животным наслаждением.

— Аким… — вышло стоном.

Он втянул носом воздух у моего виска — глубоко, алчно, будто пытался вобрать в себя мой запах целиком, законсервировать в легких, сделать частью себя. Его пальцы запутались в моих волосах, сжали, оттягивая голову назад, открывая шею для новых укусов, новых поцелуев, сводящих с ума.

— Запомни раз и навсегда, — рокотом и обрывками. — Ты можешь кричать. Можешь бить. Можешь ненавидеть. Но принадлежать будешь только мне. Слышишь? Только мне.

Его руки блуждали по моей спине — сжимали, гладили, с силой притягивали, казалось, он пытается вместить меня в себя, сделать частью своего тела, спрятать. Я чувствовала, как дрожат его пальцы на моей талии — крупно, неконтролируемо.

Аким Сатаров, олицетворение силы, могущества и тотального хладнокровия, — дрожал сейчас. Как мальчишка. Как одержимый. И этот мелкий тремор передавался мне, проникал под кожу, заставляя отвечать еще отчаяннее, еще бесстыднее.

Запах возбуждения, острый, дурманящий, смешивался с терпким ароматом его парфюма, создавая гремучую смесь, от которой кружилась голова и плавились мозги.

— Тогда докажи, — выдохнула я, глядя в его бешеные глаза и меня разносило в разные стороны.

Он подхватил меня на руки одним движением — и я услышала, как жалобно хрустнула ткань моей блузки под его пальцами. Пуговицы покатились по полу — одна, вторая, третья… Счет им я потеряла сразу. Как и счет времени. Как и счет тому, что правильно, а что нет.

Когда он оторвался, чтобы перевести дыхание, его глаза горели — адским пламенем, в котором я готова была сгореть добровольно. Он смотрел на меня так, будто видел впервые — жадно, изучающе, шокирующе.

Сильные и такие долгожданные руки скользнули под остатки блузки, царапая кожу шершавыми пальцами, и я выгнулась ему навстречу, забыв обо всем на свете.

— Я буду безжалостен, — последовало предупреждение, угроза, или обещание, но я, оглушенная его натиском, не сразу поняла значение этих слов. Аким впечатал меня к стене, вдавливая в холодный шелк обоев, и я застонала от ярчайшего контраста. — Я хочу слышать тебя. Твои хрипы, стоны. Голосовые связки, срывающиеся на крик от оргазмов.

— Я буду безжалостен, — прорычал он мне в губы.

Аким сдержал слово.

Наглый рот вновь впился в мой — глубоко и собственнически. Язык проникал внутрь, властный и настойчивый, исследуя, дразня, заставляя мой собственный отвечать ему в том же бешеном ритме.

Я буквально тонула, я задыхалась в сладости поцелуя.

Аким оторвался от моих губ только затем, чтобы проложить дорожку вниз — по подбородку, по шее, по ключицам.