Книга Шах и мат. Любовь Сатарова, страница 64 – Лира Велена

— Стой. Не подходи. — Предупреждающим рычанием бросил.

— А то что? — я усмехнулась сквозь слезы.

— Василина. Не провоцируй.

— А то что? — повторила вопрос, как заклинание, приближаясь еще одним шагом. — Что ты можешь мне сделать?

— Только то, о чем пожалею. Отойди. — Мой взгляд метнулся к руке, сжавшейся в кулак, и казалось, я услышала, как хрустнули суставы.

— И больнее, чем было, уже точно не будет.

— Ты явно не понимаешь...

— Так объясни! — закричала я ему в лицо.

— Нет, — давил он тяжелой, гипнотизирующей интонацией.

— Ты меня душишь, Аким! — и слезы наконец хлынули — теплые дорожки на щеках, соленые, обжигали губы. — Слышишь? Душишь!

— А ты бы хотела, чтобы я пустил все на самотек? Чтобы стоял в стороне и смотрел, как тебе причиняют боль? Этому не бывать.

— Ты можешь быть просто человеком! — выкрикнула я сквозь рыдания. — А не бездушной машиной!

— Я и есть человек. И прямо сейчас я из последних сил сдерживаюсь, чтобы не сделать того, о чем пожалею.

— Так сделай! — потребовала, теряя последние остатки контроля. — Сделай уже что-нибудь человеческое, черт бы тебя побрал!

Что-то во мне сломалось окончательно. Все эти месяцы — его хладнокровие, его власть, его молчаливое присутствие, от которого не спрятаться, не скрыться, — все выплеснулось наружу одним отчаянным движением.

Я замахнулась и ударила его.

Кулак врезался в грудь — глухо, со сдавленным стоном, вырвавшимся у нас обоих. Отдача обожгла костяшки, но боли я не чувствовала. Только сладкое, пьянящее бешенство.

— Ненавижу! — врезала снова. — Ненавижу тебя!

— Знаю, — ответил он, даже не пытаясь заблокировать удар. — Давай. Ударь еще.

— Ненавижу этот дом! — еще удар, от которого у меня самой заныло в груди. — Ненавижу каждую минуту здесь!

— Что еще?

— Ненавижу твои глаза! Ненавижу этот взгляд! Ненавижу твой голос! — крик перешел на вой. — Гори в аду, Сатаров!

Он перехватил мою руку на третьем ударе. Схватил за запястье и рванул на себя так, что я врезалась в него, как в каменную стену. От его рубашки пахло дождем и виски — пьянящий, сводящий с ума коктейль, ударивший в голову сильнее любого наркотика.

— Полегчало? — прорычал он, встряхивая меня за плечи.

Но я не могла остановиться. Слезы душили меня, я билась в его руках.

— Отпусти! Какая же ты сволочь! — кричала я, задыхаясь. — Отпусти меня, слышишь?

Вместо ответа он рванул меня еще ближе, и между нами не осталось воздуха.

Левая рука стальным обручем сомкнулась на моем затылке, припечатывая к себе, приближая мое лицо к своему, и я видела каждую крапинку чистых синих глаз.

Я чувствовала каждую пуговицу его рубашки, впивающуюся в грудь, каждый удар его сердца — бешеный, неровный, как мой собственный, как два обезумевших метронома, отбивающих один ритм.

— Ты хоть понимаешь, — выдохнул он мне в губы, — что я готов разорвать любого, кто встанет между нами? Я готов на все, — в этом выдохе смешалось все: ярость, отчаяние и безумие, — лишь бы ты перестала смотреть на меня с ненавистью?

А потом произошла атака. На мой рот. На мои губы.

Ожесточенная и дикая.

Он целовал меня, будто хотел испить до дна, высосать душу, забрать себе без остатка. По-звериному жадно, по-хозяйски беспощадно.

Твердые губы вминались в мои, ломая последние барьеры с безжалостностью тарана.