Книга Шах и мат. Любовь Сатарова, страница 118 – Лира Велена

Прогулки по пляжу, на яхте, совместная готовка завтрака и обедов — и всегда вместе. До ужинов дело не доходило — Аким словно спустил тормоза, он срывался, и мы страстно занимались сексом. Везде, долго, и до бесконечных оргазмов.

Сегодня мы возвращаемся в Россию. И добро пожаловать в реальность.

Начался взлёт, и от перегрузки давления меня вжало в кресло, и я прикрыла глаза. Когда открыла — самолёт уже набрал высоту. За иллюминатором скользили простыни облаков, и солнце — яркое, что резало глаза до слёз.

Аким достал белый плотный конверт. Без марки, без надписи, и положил его на стеклянный стол между нами.

— Это подарок, — сказал ровно. Без интонации. Без эмоций, — о котором говорил в начале медового месяца.

Я посмотрела на конверт, перевела взгляд на мужчину.

— Точно. Долго ты тянул с вручением, — сказать по правде, я тоже о нём забыла.

— Искал подходящий момент.

Пальцы не слушались. Я открыла конверт, надрывая край, и, изъяв содержимое, обнаружила несколько листов, скреплённых скрепкой.

Документы о разводе.

Я отчётливо ощутила, как в тело вонзились мелкие иголки — буквально в каждую клеточку.

Я прочитала первую строчку — наши фамилии, дата регистрации брака и грёбаная круглая печать.

А внизу — подпись Акима.

Я подняла глаза, уставившись в синие, — меня встретила пустота. В голове, в ушах начался белый шум, как в телевизоре без сигнала.

— Ты... — Голос сел, превратился в хрип. Я буквально опешила, бумаги задрожали в руках. — Ты это серьёзно?

— Абсолютно. Дата открытая, и свою подпись ты можешь поставить когда пожелаешь. Вне зависимости от обстоятельств.

Я смотрела на его подпись — размашистую, с резким росчерком, похожим на след хлыста. Та самая подпись, что стояла на документах, на счетах, контрактах, сделках. И теперь — под словами «брак расторгнут».

Бумага пахла типографской краской и его одеколоном, потому что конверт лежал в кармане пиджака. Я вдохнула эту смесь запаха и почувствовала, как к горлу подступала тошнота — сладковатая, смешанная с горечью и чем-то похожим на предательство.

— Когда их подготовили? — Мой голос звучал неузнаваемо.

— До медового месяца.

— То есть... всё это время... — Я запнулась, потому что слова застревали в гортани, ком из осколков вновь образовался на слизистой.

— Василина, я хочу до конца быть предельно честным сейчас и невероятно сожалею, что раньше этого не сделал, хотя должен был, — протянул, стискивал пальцами переносицу. Прошли, наверное, минуты две или три, прежде чем Аким шумно выдохнул и продолжил: — Ты, наверное, не раз задумывалась, почему твой отец так настаивал на нашем браке. Почему это являлось не просто «выгодное замужество», а... условие. Ультиматум.

— Чтобы обучить науке бизнеса, — прошептала я, цепляясь за эту версию, как за соломинку.

— Отчасти. Но основная причина заключалась в другом.

— В чём? — Мои лёгкие едва не лопнули от напряжения, от невыносимого ожидания приговора. Сердце колотилось в горле, мешая дышать и думать.

Аким не ответил сразу. Он откинулся в кресле, и кожа обивки скрипнула под его весом.

Пальцами пододвинул папку, лежащую на столе всё это время, — но я не замечала.

Солнце, пробиваясь сквозь иллюминатор под углом сорока пяти градусов, расчертило его лицо на полосы света и тени. Скулы — острые грани, отточенные. Рот — жёсткая линия. Глазницы — два провала, на дне которых плескалась синева, — он словно смотрел сквозь меня.