Книга Шах и мат. Любовь Сатарова, страница 119 – Лира Велена

— Война.

Мою диафрагму, сердечные мышцы спрессовало буквально от одного слова.

— Ещё раз, — я подалась вперёд, и ремень безопасности врезался в ключицу, отрезвляя болью.

— Год назад, — начал он глухим голосом, и звуки доносились будто из-под толщи воды, — за день до той самой ночи... в квартире на Малой Персидской. — Я вздрогнула всем телом — от копчика до затылка, попыталась вдохнуть, но лёгкие обожгло — то ли от пересушенного кондиционером кислорода, то ли от пульсирующей боли, которая жила за грудиной.

Упоминание адреса резануло по нервам, оголив их, как провода под напряжением в двести двадцать вольт. Перед глазами вспыхнуло: четвёртый этаж, облупленная дверь, вонь, Господи, эта вонь. Грязный матрас с бурыми разводами и обшарпанные стены. Сырость, блевотина, табачный дым, унижение — нахлынуло тошнотой.

— Мне позвонил Багир. — Теперь словно ударили в солнечное сплетение. Имя папы услышать не ожидала. — Он и Лидия только что вернулись из Европы. Из частной клиники, где он проходил обследование. — Аким говорил, взвешивая каждое слово. — Диагноз подтвердили окончательно. Неоперабельный рак. Медики давали от силы четыре, может, пять месяцев. При условии самого агрессивного лечения. После звонка мы встретились на набережной, потом ещё несколько раз — в моём кабинете, в загородном доме. — Аким потёр переносицу двумя пальцами — указательным и средним, слева направо, как делал всегда, когда нервничал. — И разговор шёл об одном и том же. По кругу. Как заезженная пластинка.

Аким замолчал, отвернувшись к иллюминатору. Я видела только его профиль: напряжённый, с резко очерченной линией челюсти, на которой проступала тёмная щетина — он не брился со вчерашнего утра, что для него было немыслимо.

— Он же знал, что умирает, — продолжил Аким, — однако понимание конечного пути не сломало его. Словно Багир отказывался быть жертвой болезни, цепляющейся за каждую минуту. Наоборот — рак будто сконцентрировал в нём всю оставшуюся волю в единую, направленную точку.

— И что папа хотел? — вопрос я пропихнула из гортани.

— Моё обещание. Он изложил план. — Аким вернул взгляд, повернувшись корпусом, и в его синих глазах я увидела то, что меньше всего ожидала увидеть. Настоящую муку, ничем не прикрытую. — План, в котором каждому отводилась роль, как в шахматной партии, которую он разыграл в голове. И моя роль была...

Он осёкся, сжав до скрежета челюсти, что я отчётливо увидела играющие мышцы на скулах.

— Я должен был выкупить контрольный пакет активов его компании. Не тех, что светились в официальных отчётах, не тех, что проходили по налоговым декларациям. Тех, что находились в офшорах — на Каймановых островах, в Люксембурге, в Сингапуре, — неучтённых в общем балансе, спрятанных от посторонних глаз за семью слоями номинальных владельцев. Должен был придержать их у себя в течение нескольких месяцев. Создавать видимость, что являюсь новым владельцем империи. А после, когда придёт время — когда рынок успокоится, когда конкуренты расслабятся и Карамзин потеряет бдительность, — передать их тебе.

— Отец... — эхом отозвалась я, чувствуя, как пол уходит из-под ног. И поняла, что мне необходима маленькая передышка перед началом конца.

Я прикрыла веки. Просто закрыла глаза, потому что смотреть на него больше не могла. Веки стали единственной стеной между мной и лавиной, которая вот-вот на меня обрушится.