Книга Шах и мат. Любовь Сатарова, страница 114 – Лира Велена

Аким открыл глаза — прояснившиеся, впервые за два дня.

— Я потерял тебя, — уловила я облегчение в его голосе и во взгляде. — Решил, что уехала?

— А как же «и в горе, и в радости»?

— Ты не обязана.

— Я на кухне суетилась. — Я поставила на тумбочку поднос, от которого поднимался пар, закручиваясь спиралью.

— Что это? — спросил он хрипло.

— Суп. Который должен поставить тебя на ноги. Во всяком случае, с Марианной, и когда я болела, так происходило.

Он медленно приподнялся на подушках, и я заметила, как тени под глазами стали чуть менее глубокими. Он с любопытством рассматривал содержимое тарелки.

— Даже так. Выглядит аппетитно.

— И съедобно. Я умею готовить, между прочим, — ответила я в шутливой форме. Мужчина самостоятельно разместил на коленях поднос. Не мешкая и не пытаясь остудить, поднёс ложку к губам. — Приятного аппетита.

После первого глотка Аким закрыл глаза, и кадык его дёрнулся — резко, судорожно.

— Чёрт, — выдохнул. — Чёрт, Василина.

— Всё настолько плохо?

Он покачал головой. Отпил ещё и ещё. Я смотрела, как движется его кадык, как расслабляются плечи, как уходит напряжение с лица — то самое, которое он носит маской.

— Мама моя так варила, — практически прошептал. — Когда я болел в детстве. Я думал, этот вкус я больше никогда не почувствую.

— То есть тебе понравилось.

— Всё. Всё, что ты делаешь, мне нравится, — от признания Акима обдало контрастом жара и холода.

— Ну вот, зря ты мне так сказал. Теперь тебе придётся употреблять на обед и ужин только то, что я буду готовить, — вывернуть разговор в другое русло попыталась я.

— Ты же понимаешь, чего только человек не скажет в лихорадке, — вернуть себе привычную иронию ему не удавалось.

Однако я готовила ужин. Уже не спрашивая разрешения у повара, который теперь лишь одобрительно кивал, пробуя мои соусы. Уже зная, где что лежит, и вовсю хозяйничая. Запекала лосося с веточками тимьяна и дольками лимона, чтобы корочка хрустела янтарной солью, а внутри оставалась розовой, нежной, тающей во рту. Картофельное пюре — воздушное, с мускатным орехом и сливками, которые лениво стекали с ложки, оставляя шёлковый след. Салат из рукколы, груши и пармезана — тонкие лепестки сыра таяли на языке, оставляя ореховое послевкусие и терпкую горчинку зелени.

Аким ел молча и сосредоточенно. С аппетитом выздоравливающего, который снова чувствует вкус жизни — не через призму лекарств и жара, а всем существом.

А когда он заканчивал с блюдами, говорил не более двух или трёх предложений.

— Если бы я знал, что ты умеешь готовить, да ещё так отменно, то заходил бы в гости к вам намного чаще.

— Но ты и не спрашивал.

— Ты никогда не предлагала.

— Ты никогда не останавливался достаточно долго, чтобы я успела предложить.

Усмехнувшись, он ложился и засыпал мгновенно — глубоким и целебным сном.

* * *

А потом жар спал окончательно. Это случилось на третью ночь. Я проснулась от лёгких и горячих одновременно прикосновений к лопаткам. Сначала не сообразила, что это поцелуи — рваное дыхание опаляло позвоночник, а пальцы гладили мою спину, изучая каждый изгиб, каждый позвонок, как карту, которую он знал наизусть, но всё равно не мог оторваться.

Он определённо лучше себя чувствовал, раз внушительная эрекция упиралась в мои ягодицы — твёрдая, настойчивая, требующая немедленного внимания.