Книга Шах и мат. Любовь Сатарова, страница 113 – Лира Велена

Я метнулась на кухню, схватила стакан, наполнила прохладной водой из графина, где плавали дольки лимона, и понеслась обратно.

Помогла ему приподняться — он весил сейчас в три раза больше обычного, обмякший, беспомощный, опирался на меня всем телом. Грудная клетка ходила ходуном, я слышала хрипы — пугающие, влажные.

— Ты весь горишь, — сказала я, укладывая обратно. — Необходимо вызвать врача.

— Не надо. — Он схватил меня за запястье. Даже больной, даже с температурой под сорок, сжимал с невероятной силой. — Никого. Не хочу видеть.

— Это совсем неразумно.

— Я же сказал, никого не хочу видеть. Только тебя. — Он усмехнулся — криво, болезненно — и отключился, проваливаясь в лихорадочное забытьё.

Он уснул снова. Я сидела рядом, смотрела, как вздымается грудная клетка, как играют желваки даже во сне, как дёргаются веки, отбрасывая тени на впалые щёки. Влажным полотенцем, смоченным в ледяной воде с уксусом, вытерла лоб, шею, грудь. На ключице — розовый шрам, который не давал покоя. Сейчас он пульсировал, налитый жаром.

Вопреки наказу Акима, врача я вызвала. Плевать на его «не надо».

Тот приехал через час — суетливый итальянец с чемоданчиком, пахнущий ментолом и табаком. Осмотрел, измерил давление, покачал головой, цокая языком. Выписал лекарства. Сказал — вирус, дня три-четыре, жар будет спадать постепенно, как отступающее море.

— Покой, — добавил, глядя на меня с пониманием, — и забота. Много заботы, синьора.

Отринув все убеждения и наши вечные разногласия, я добросовестно лечила этого упрямого мужчину.

Я ухаживала за ним так, как не ухаживала ни за кем. Компрессы меняла каждые два часа — тонкие льняные полотенца, смоченные ледяной водой, прикладывала ко лбу, к груди, к запястьям. Он в бреду хватал мои руки, прижимал к своему пылающему лицу, бормотал что-то отрывистое. Один раз отчётливо, с такой мольбой, что у меня сжалось сердце: «Не уходи».

— Я здесь, — шептала я, гладя его по колючей щеке, чувствуя, как жар опаляет мои пальцы. — И никуда не уйду. Я здесь, слышишь?

Поила водой, просовывая лекарства, и гладила по кадыку, пока он с трудом глотал, морщась и хрипя. Он открывал глаза на секунду и вновь проваливался в темноту.

Чтобы не терять времени попусту, я спускалась на кухню, которая за эти дни стала моим убежищем. Повар, пожилой мексиканец, сначала косился недовольно, но, объяснившись с ним на английском, я завоевала право колдовать у плиты. Готовила бульон по маминому рецепту — священнодействовала.

Курица всегда была свежая, с соседней фермы, её привозили каждое утро, ещё тёплую, завёрнутую в пергамент. Морковь, лук, корень петрушки, стебель сельдерея — всё лежало в плетёной корзине, и, промыв овощи, запекла в духовке. Соль, перец горошком, лавровый лист. И маленький секрет — тонкий ломтик имбиря, чтобы вытянуть жар, очистить кровь, я добавляла, положившись на вкусовые рецепторы.

Суп томился два часа на медленном огне. Я снимала пену шумовкой, слушая, как кухня наполняется ароматами дома — тем самым запахом из детства, когда мы с сестрой болели, и мама точно так же колдовала над кастрюлей, напевая что-то себе под нос. От этого запаха щипало в носу и становилось легче дышать.

Разложив на подносе приправы, рубленую зелень, свежеиспечённые булочки с хрустящей корочкой и в керамической тарелке — янтарный, прозрачный бульон, я поднялась в спальню.