Книга Шах и мат. Любовь Сатарова, страница 102 – Лира Велена

— Кто это был? — вырвалось у меня.

Аким повернулся ко мне. В его глазах плясали блики солнца, но под ними я увидела бездну — тёмную, древнюю, пугающую. Он вдруг наклонился так близко, что его губы коснулись моего уха, — я почувствовала горячее дыхание, влажность, лёгкий укус воздуха.

— Отец говорил, что в этих водах живут утопленники, — прошептал он, и его голос вибрировал прямо в моём позвоночнике. — Те, кто не нашёл покоя. Они тянут живых за собой, чтобы занять место на дне. — Он усмехнулся, и его усмешка обожгла мочку уха. — Я не знаю, была ли это рука мёртвого рыбака или моё воображение.

Он отстранился — медленно, нехотя, проводя носом по моей шее, вдоль линии челюсти, втягивая запах. Я слышала, как он дышит: глубоко, неровно. Его ресницы дрогнули, когда он открыл глаза.

— Интригующая история. А что стало с отцом? Неужели ты его больше не видел?

— Видел. Через три дня. В морге. — Он усмехнулся: один уголок губ дёрнулся вверх, но глаза остались пустыми. — Его нашли через три дня. Рыбаки. В полумиле от того места, где перевернулась лодка. Меня не хотели пускать в морг, но я пролез через окно туалета. Запах формалина ударил в лицо, и тела лежали на каталках — синие, с открытыми ртами.

— Я нашёл его по родимому пятну на левой руке. — Его пальцы сжали мои. — Лицо рыбы успели обглодать, отсутствовали. Жуткое зрелище для шкета.

— Боже...

— Я понял в восемь лет: океан не прощает слабости. И люди тоже. — Он резко подсек удочку — его леска взвизгнула, выгнулась дугой. На крючке билась серебристая макрель. Аким вытащил её, сжал пальцами за жабры — рыба хрипела, открывая рот в беззвучном крике, и капля крови потекла по его запястью, смешиваясь с солёной водой.

— Отпусти её, — попросила я.

Он посмотрел на меня, потом на макрель. Подержал секунду — и бросил обратно в океан.

— Ты довольна?

— Признательна, — сомневаясь, но всё же добавила: — И благодарю за то, что поделился частью своего детства.

— Но запомни, Василина: в моём мире чаще глотают, чем отпускают, — таким образом заключил разговор.

Затем он потянулся за клубникой. Поднос стоял между нами на тиковом столике — горой алых, глянцевых ягод с зелёными хвостиками.

Аким взял самую крупную, с тугим бочком, и поднёс к моим губам, но не дал — замер в сантиметре. Я инстинктивно подалась вперёд, и он отвёл руку, усмехнувшись.

— Сначала ты — мне, — сказал он хрипло.

Я замешкалась, но всё же взяла ягоду и поднесла к его рту. Он не взял её губами — открыл рот чуть шире, и я осторожно положила клубнику ему на язык. Он сомкнул губы на моих пальцах — мягко, но влажно, — и я почувствовала, как его язык скользнул по подушечкам, собирая сок, отчего перехватило дыхание.

Теперь он кормил меня. Придерживая за подбородок, чтобы я не отвернулась, вдавливал ягоду в мои губы — так, что сок брызнул и потёк по подбородку, по шее, в ложбинку между ключицами. Я попыталась вытереть его тыльной стороной ладони, но мужчина перехватил мою руку.

— Не надо, — прошептал он. И вместо салфетки провёл языком по моей шее — от яремной ямки до подбородка, медленно, с нажимом, вылизывая сладкую дорожку.

— Сладкая, — сказал он, отрываясь, и синие глаза источали голод.

— Ягода? — еле выговорила я.

— Речь о тебе.

Я хотела отвернуться — не смогла. Словно находилась в трансе, полностью под его властью.