Книга Големикон, страница 120 – Денис Лукьянов

Кельш вынес из кухни очередные тарелки с картошкой. Прасфора, посчитав это отличным способом отвлечься, перехватила папу, хотя тот умело выделывал грандиозные пируэты, чтобы дочка не заметила его, но в конце концов сдался.

— На тот стол, – обреченно протянул он, указывая рукой. – И правда, я лучше бы сам. Уже три кружки пива…

Он кивнул головой в сторону столика. Прасфора поджала уголки губ.

— Не в первый раз, – потом добавила: – Меня не было всего день, а ты думаешь, будто я вернулась после годового отсутствия и все забыла.

— Ну, как-то так оно и ощущалось.

Прасфора задумалась.

— Пожалуй, да. Именно так.

Пока девушка шла до столика, настроение совершило странный скачок – видимо, все из-за кориандра, шафрана и шалфея, бивших в нос от картошки с такой силой, что невозможно было оставаться в предыдущем состоянии. Получилось этакое наваждение наоборот – такое, от которого даже избавляться не хочется. Но, как любой ненадежный призрак чего бы то ни было, вскоре оно растаяло в ничто.

Мужчины правда находились уже слегка в другой реальности, говоря проще – были пьяные и уже близкие к тому, чтобы уткнуться носом в стельку. Но Прасфора не вчера родилась, а потому повидала уже столько таких людей и в «Ногах из глины», и за ее пределами, да даже в горах, что работала на автомате. К тому же, не просто так она была Прасфорой Попадамс – с ней даже никто не думал что-либо учудить, потому что или знал (часто на горьком опыте), или чувствовал, что безнаказанным не останется. И кара за ним последует в лице самой девушки.

Прасфора, конечно, считала, что на такую, как она, просто не обратят внимания. Но все равно готова была пустить в ход руки и не только.

Сейчас все прошло тихо-мирно – тарелка оказалось на столе, на пьяном языке девушке проорали, видимо, определенное подобие благодарности. Прасфора развернулась и собралась вернуться к другим делам.

И тут кто-то щипнул ее за ляжку.

Девушка не покраснела, не испугалась, не взвизгнула, не попятилась и даже удивилась только слегка. За спиной раздалось пьяное гоготание – видели бы смеющиеся застывшую, как скалу, Попадамс, тут же смолкли бы. Лицо девушки стало восковым, и она – для полного эффекта не хватало лишь скрипу, – повернулась.

Внутри забурлило нечто непонятное, словно бы темнота, лелеявшая ее в темных тоннелях, впиталась в тело, проникла в душу и окропила сердце, а теперь лезла наружу – везде и всегда лишь ее собственная темнота, даже та бархатная, под землей, шерстяной вуалью окутывающая черепа… Прасфора испытала то же, что тогда, на вокзале, когда встретила Фюззеля перед поездкой в Хмельхольм, а после и в самих горах – ощущение рвущегося наружу и непонятно откуда взявшегося раскаленного комка ярости ко всему, даже к самой себе.

Рука потяжелела – Прасфора ударила о дубовый стол с такой силой, что даже тарелки задрожали, хорошо хоть не треснули. Вторая рука влепила пощечину одному из гогочущих наугад – какая разница, пьяный рассудок – все равно коллективный.

В принципе, так с обнаглевшими гостями девушка поступала всегда, но обычно это происходило осознанно и не с такой одурью, а сейчас голову будто отключили, руки действовали на автомате.

Ошалевшие мужчины мгновенно замолкли, разом лишившись голоса. Гости рядом – все, кроме завсегдатаев, – вжались в скамьи, жалея, что не могут спрятать головы в панцирь. А лучше – спрятать всех себя куда-нибудь подальше.