Книга Големикон, страница 117 – Денис Лукьянов

— Я еще раз повторяю, даже не подумаю…

— Господин Фюззель, – раздался голос, и лицо хозяина «Рваных крыльев дракона» тут же поледенело, – это правда очень важно для вашей же безопасности.

Кэйзер подошел к обомлевшему Испражненцу и взял у него из рук приспособление.

— Я думаю, вы меня прекрасно понимаете – в плане должна быть продумана каждая мелочь, как каждая шестеренка на чертеже. Иначе как нампобедить?

Услышав «нам», внутри Фюззеля зазвонили радостные колокола самовлюбленности – подумать только, сам мэр хочет, чтобы у них – именно у них! – все вышло.

Кэйзер же отдал приспособление обратно в руки все еще шокированному Испражненцу и отправил инженера заниматься другими делами.

— Я…. Разберусь, конечно, разберусь, – нашел силы выдавить Фюззель.

— Славно, – Кэйзер позволил себе ухмыльнуться – эмоций это его лицу не прибавило. – Вы же догадываетесь, что путь был долгий.

— Да, да, конечно, – перебил Испражненц и тут же прикусил язык. – Как и ваш дедушка, вы…

Мэр Хмельхольма резко сжал механическую руку в кулак. Фюззель сглотнул.

— Простите…

— Не надо, – махнул другой рукой Кэйзер. – Все это и сделано для того, как раз чтобы так престали и говорить, и думать. Когда все кончится —на вас и проверим. Еще чуть-чуть…

Мэр понимал, что говорит сейчас не совсем с человеком: в его воображении, будь оно свойственно к яркому мышлению метафорами, образовалась бы ходячая куча плотно утрамбованного компоста, которая воняла, но не физически, нет, это еще ладно – а всем своим существом, источало такое… правильнее, наверное, сказать, напряжение, что у находящихся рядом начинало покалывать сердце и сводить желудок.

Под испуганным взглядом Испражненца мэр еще несколько раз сжал и разжал механическую руку.

— Вы знаете, – вдруг заговорил Кэйзер, нахмурив седеющие брови, – ради чего мы перебили всех грифонов?

— Эээ… – перемялся Фюззель с ноги на ногу, – я слышал слухи, сплетни, предполагал, но…

Кэйзер хмыкнул – нет, все-таки прав был Барбарио, но польза может прийти даже от самого прогнившего насквозь яблока: как минимум, чтобы отравить кого-то, если понадобиться, или приманить на запах гнили.

Для мэра Испражненц таким яблоком, в принципе, и был. Кэйзер не любил ходить по головам в том смысле, в котором об этом говорят – он уважал разных людей, сильных и по-своему слабых, работящих и слегка ленивых. В каждом было то, чего он, возможно, не находил в себе, а это – повод относиться к ним почти на равных, если не лучше. Но вот Фюззель… в Фюззеле мэр Хмельхольма элементарно не видел человека. Никакого совсем.

— Нет, господин Испражненц, – он наконец-то разжал механическую руку, достал из кармана темно-синего мундира пузырек с рубиновой жидкостью, откупорил, выпил и убрал обратно, – это все ради неба.

— Простите, – не понял самопровозглашенный император таверн. – Вы сказали неба?

И вот теперь Фюззель злился, морщась от теплого пива.

Почему вообще он, хозяин сети таверн, уже так скоро – он знал, чувствовал! – обещавшей превратиться в настоящую империю еды, должен есть в общем зале: он, стоящий бок о бок с мэром Кейзром в его грандиозном плане…

Только вот Фюззель совсем не был посвящен в планы – и вообще не понимал, что вокруг происходит.

Посвящать его, похоже, никто не собирался.