Книга Ртутные сердца, страница 32 – Денис Лукьянов

Валентин приподнимается – лежит на большой кровати, некогда брачном ложе родителей бедного Валентино, – и делает несколько аккуратных шагов. Так он и думал: Валентино спит прямо за столом, масляная лампа не погашена. Он постанывает во сне. Что сотворил дель Иалд с его возлюбленной? Валентин догадывается, но, чтобы помочь – стоит ли помогать? – должен знать наверняка. Он закрывает глаза и вспоминает уличных колдунов-мудрецов, приютивших его после пожара: они дали ему дом, дали пищу, дали великое знание, а взамен попросили всего ничего – помогать с маленькими поручениями, бегать по Стамбулу, заглядывая то к богатым, то к бедным, и приносить – не красть, нет! – разные вещицы: то письма, то особые предметы, как говорили они, полные воспоминаний. Их было трое. Все – старые, в халатах разных цветов; один, длиннобородый, носил роскошный пурпурный тюрбан; другой, с бородой поменьше, брил голову наголо; третий, без бороды, отпустил длинные седые волосы. Говорили они словно бы в унисон и вечерами, когда пили чай со сладостями – пусть и слыли уличными колдунами, всегда жили в достатке, слава об их чудесах летела по городу, а они брали соразмерную плату, – рассказывали Валентину о многих верованиях мира, об античных философах, восточных мистиках и изгнанниках, уверовавших, что творец есть зло. О вере, в отличие от иных стариков, три мудреца всегда говорили спокойно, словно выбирали, какой новый халат примерить на базаре и купить; вера, добавляли они, – все равно что такой халат: та же ткань, те же нитки, но узоры другие, мода меняется. Из книг, что они давали Валентину – порой страницы затертые, рукописные, порой роскошные, с иллюстрациями, имя которым «красный», – он узнал и о великой мудрости, и о Полноте, выраженной человеком, змеями, петухом и числом 365, и о завистливом творце с его плеядой архонтов, и о душе, от природы девственной, но оказавшейся в руках сотен разбойников, осквернивших ее – кто силой, кто убеждением.

Три мудреца же и научили Валентина видеть чужие сны. «Достаточно, – тянули они, подхватывая друг за другом, – положить руку спящему на голову, произнести, хоть про себя, хоть вслух, несколько слов, узреть дорогу сна – прямую и ровную или ухабистую и извилистую – и позволить себе шагать по ней без оглядки, ведь тот, кто оборачивается, обречен на вечные сомнения, а вечные сомнения суть то же, что вечные страдания». Впервые Валентин смотрел на их, мудрецов, рожденных, как судачили, от трех матерей без участия мужчины, сны – даже снилось им одинаковое; все трое, подобно магу Симону, летали над Стамбулом. Искали ли чудеса, за которыми потом отправляли его наяву?

И Валентин кладет руку на голову Валентино, нащупывает его дорогу сна и отправляется по ней: думает, увидит разговор с Софи, ее заколдованные – что еще мог сделать дель Иалд? – глаза, но видит иное. Перед ним – как на ладони, словно он смотрит с бесконечных звезд, – старое рыбацкое поселение: и вот домики становятся ближе, вот уже шепчет голубая вода лагуны, а вот шепчут друг другу на ухо двое, смотрящие в небо; и Валентин видит все уже их глазами – от космических пределов снисходит к людям. Черноту летней ночи разрезает белоснежная комета – как знать, что она сулит; тогда двое, мужчина и женщина с разросшимся животом, замолкают, только тяжело дышат, наблюдая за потусторонним светом: какой смысл вкладывают они в него, о чем думают? Это Валентино неведомо – он, вновь став небом, только видит, как двое обнимаются, как срывается с их уст «ди Комето», хоть слова обманчивы, непостоянны, и как вскоре – время сновидений суть бескрайний, своенравный океан – рождается малыш, бледный, как сияние кометы; и мальчик становится мужчиной, у него рождается сын, а у его сына – дочка и сын, и так продолжается до тех пор, пока Валентин не видит со своей недостижимой высоты маленького Валентино на руках отца, а после – смотря глазами уже самого Валентино – не пугается холодных глаз очаровательной Софии, ее неправильных движений, ее холодной и бледной, как все тот же потусторонний свет кометы, кожи.