— Раговская, пригласи Чатурведи к себе в гости. Она мечтает поиграть с тобой в «Монополию» на столе.
— Ну ты и скотина, Бражник! – рявкнула Алина. – Обижаешь людей, а потом делаешь вид, что ничего не случилось. Не хочу я ее приглашать. Она стремная!
Виджая возмутилась:
— Эй! Я же здесь и всё слышу!
Прозвенел звонок. Юноши и девушки нехотя поплелись на свои места.
— Так и хорошо, Раговская! Выкинет что-нибудь, и твоя вечеринка надолго всем запомнится. – Женя пожал плечами и крикнул растрепанному Михею, влетевшему в кабинет: – А я уже думал, что тебя ератник в коридоре покусал!
— Ладно! Я потом скину ей адрес. – Алина вытащила из рюкзака учебник по сверхъестественным проявлениям русалок и русалкоподобных существ.
— Я же здесь! Дханьявад! Спасибо! – Виджая присела на корточки рядом с партой Жени, потому что в кабинет вошла Елена Петровна с кислым и недовольным выражением на лице. – Я заметила, ты был смотрел в телефон все время. Тебе необходима информация для подкаста? Это terribly interesting!
— Ужасно интересно, – подсказал Михей и прошептал: – Мой папа любит повторять: тот, кто первый получит информацию, будет иметь преимущество перед другими людьми.
— А есть индийская пословица. Сейчас, – сказала Виджая и, пару мгновений покопавшись в телефоне, прочитала: – Знание – это добро, которому не страшна кража; ни вору, ни царю его не отобрать. Окей, мальчики, вечером поиграем на столе. Мы же поиграем?
— Чатурведи, ты чего на полу сидишь? Как это понимать?! – повысила голос Елена Петровна, заметив девушку у ног Жени.
— Шнурок был развязался. Простите.
— Так, М–12! Я преподаю уже много лет и, казалось бы, всё должна знать о своем предмете, но вот совсем недавно отыскала интересный рассказ о лойме, написанный в 1937 году неким Авдотием Зверобойниковым. – Елена Петровна помахала в воздухе ветхой книжицей. Преподавательница в последние дни не конфликтовала со студентами и не ругалась. Видимо, разговор с ректором все-таки состоялся. – Хочу перед началом нашего занятия вам это прочитать. Любопытно!
Лойма
Филипп бежал, не разбирая дороги. Путался в ивовых ветках, натыкался на можжевеловые кусты, которые сливались с густой зеленоватой темнотой. Дыхание сбилось, слезы на щеках смешались с каплями пота. Лицо полыхало, а сердце делало разом десяток ударов в секунду.
Ночную тишину раздирали разъяренные окрики: «Хватай ее! Не убежишь, сволочь! Получай за детей наших!» От тяжелого топота тряслась земля и бриллиантовая россыпь звезд дрожала на черном бархате неба.
– Вы ошиблись… не трогайте Марийку… доченька моя… изверги… нелюди, – из легких Филиппа вырывался свистящий хрип. Наконец он вынырнул из густого ивняка и с ужасом взглянул на мужиков с вилами, которые сгрудились у самой кромки обрыва. Там, внизу, шумела бойкая река. Вдруг, точно подбитая птица, ввысь взлетела Марийка. С жутким свистом из толпы вылетел топор и пронзил спину девушки. На мгновение она зависла в воздухе и камнем понеслась прямо к переливающейся лунным светом воде.
Мир вокруг Филиппа померк.
Четыре года назад
Филипп одиноко жил в покосившейся мельнице на вершине поросшего клевером холма. Помолотчиком он был честным и молчаливым. Днем усердно работал и угрюмым взглядом провожал обозы с мешками, а по вечерам сидел на крыльце и вглядывался в дышащий мраком и лихом бор. Вслушивался в уханье сыча и мелодичный свист желтохвостой иволги: «фиу-лиу-ли, фиу-лиу-ли». Сам в лес не ходил – мало там какой нежити водится.
Одним ветреным майским днем из бора вышла девочка лет двенадцати, босая, в изорванном платье, вся в ссадинах да ушибах. Стояла у подножья холма и с любопытством наблюдала за решетчатыми лопастями мельницы, что гигантскими птицами разрезали небо. Филипп заметил девочку и, как был седой от мучной пыли, скатился по пологому склону.
– Боже мой, кто ты такая? Потерялась, что ли? – воскликнул он и указал на небольшую пристройку возле мельницы. – Пойдем в хату! Дам тебе поесть, а потом подумаем, что с тобой делать.
Девочка послушно следовала за мельником. Хата у него была небольшая: в углу – печь, вдоль стены под образами – длинный деревянный стол да квадратное окошко, окутанное паутинной занавеской с дохлыми мухами. Девочка выпила стакан молока и съела горшочек бабки с жареным салом. Напрасно Филипп пытался узнать хоть что-нибудь про неожиданную гостью. Она упрямо молчала и, только окончательно сморившись, сонно промямлила: «Меня зовут Марийка».
Так и осталась Марийка жить на мельнице. Конечно, поначалу Филипп расспрашивал жителей окрестных деревень о пропавшей девочке, даже к батюшке в церковь ходил, но, казалось, Марийка с неба упала. Да и она сама ничего не помнила, кроме имени.
Одурманив запахом сирени, пролетел май. Наступил июнь, и холм окружили деловитые пчелы и шмели. Прикипел душой к девочке Филипп, да и как было не полюбить веселую и шуструю Марийку. Куда он – туда и она. Всегда рядом: и на работе, и по грибы, и у печи. Теперь уже вдвоем по вечерам сидели на крылечке и вслушивались в звуки бора. Бывало, рыкнет какой зверь, а Марийка прижмется к Филиппу:
– Папка, страшно как!
– Не бойся, доченька, – ласково скажет Филипп да и погладит по чернявой головке.
