Книга Шёпот берёз, страница 67 – Елизавета Дворецкая, Ирина Невская, Александр Егоров, и др.

Собрались потом оставшиеся мужики с топорами, с ножами, целой гурьбой поехали искать. Нашли по кружащим воронам, в кустах, на полдороги к Большим Удельникам: тела порубленные и черепки от горшков нераспроданных. Мало черепков осталось – говорили, хороша была торговля красиловских на летней ярмарке! Много выручили, много добра домой везли!

Люди стали совсем сторониться Зарянку. А той что? Всё стирала да молчала. Приходила она к жениху, гостинцев приносила, за руку брала да сидела рядом, ни словечка не говорила. Словно потеряла она все слова где-то, искричала, исплакала, пока ждала его. И обезноживший Ратмир молчал. Гостинцев не брал, лежал просто. Бывало, метался: лихорадка его то отпускала на день-другой, то опять брала.

А через десять дней не подал руки Зарянке. К стене отвернулся и застонал:

— Не могу я больше! Лучше бы там, с друзьями, от разбойничьих стрел и ножей умер! Не здесь я уже, да и ты тоже. Нету сил моих больше, худо мне! Отпусти ты меня!

Кивнула ему Зарянка. Правильно говорил он, правильно. Руку на прощание сама поймала, сжала на два медленных удара сердца и пошла из избы.

В своём огороде свёрток под малиной раскопала, достала грязную женихову рубаху, обратно в передник замотала и к Дальнему ручью направилась. Завернула не туда, где девчата перед праздником стирали, а подальше, в овражек у камня. Сама не поняла, как место выбрала: вроде и тёмное, и незнакомое, а почуяла, что здесь нужно.

Как опустила рубаху в воду – так и полилась с неё вода алая, весь ручей окрасила.

Стирает, стирает Зарянка да вдруг как заголосит:

— Ой, горе-горюшко! Ой, смертушка ранняя!

Сколько ни тёрла – не становилась чище одежда Ратмирова. Рванула тогда Зарянка за расшитый ворот, рванула за рукав. Изорвала всю рубашку на клочки и по ручью спустила.

* * *

Умер Ратмир через три дня. Говорили, затих, метаться перестал, два дня тихо полежал, а на третий спокойно отошёл. Похоронили его.

А как пошла Зарянка с кладбища, глядь – а у соседей рубахи не такие, как обычно. Пятна какие-то у многих. Странные все люди стали, словно дымка перед ними. Лица плохо видно, а вот одежду – хорошо.

Вот у кого-то совсем чистые, у кого-то в пятнах, у кого и совсем грязные, кровавые.

Ходит она по деревне, круги наворачивает, присматривается.

Вот соседка Лепава идёт с детишками. Сама ещё ничего, почти чистенькая, и старшие ребята тоже. А вот у младшенького, которого за руку ведёт, – ох большое же бурое пятно на груди, прямо посреди рубашечки! Сейчас бы в ручей её, да тереть, тереть!

Вот мужики соседские в лес собрались, идут с топорами да пилами. У всех рубахи алым тронуты, но понемногу, только Вадим в хорошей, а у Тихомира-то, наоборот, рукав весь алый.

Как в дом вошла – Рада ей открыла, охала, причитала:

— Жалко как Ратмирушку, какой парень славный был, какой жених! Ох, невеста ты моя бедная!

А у Зарянки руки так зачесались, аж свело: материна рубаха прямо красная от пятен, кровью пахнет! И тут впервые за последние недели заговорила она с Радой:

— Мама, вся рубаха грязная у тебя. Дай! Я постираю!

Пашка всегда, сколько себя помнил, выглядел едва живым заморышем: обтянутые кожей тонкие косточки и вечно бледное лицо с синюшными полукружьями под глазами. Хотя при внешней измождённости мученика концлагеря практически не болел, разве что в холодный сезон начинал течь нос. Здоровья хиляку было отвешено словно за двоих, страдал бедный Пашка от другого. Его не любила собственная мать.