Книга Шёпот берёз, страница 21 – Елизавета Дворецкая, Ирина Невская, Александр Егоров, и др.

«Вот напишу Володьке – пусть сам сидит в своих часовнях!»

Мысль явилась незваной, злая и радостная одновременно.

Две недели назад они пили чай у неё в кабинете в музее – если это можно назвать кабинетом: так, каморка при фондах. Стеллаж, окно во двор да рабочий стол… Гость сидел, пристроив острый локоть на краешке, изящно придерживая треснутую чашку с гербом её родного городка, и – поучал. Бородка с сединой, насмешливые глаза. Запах хорошего табака с вишнёвой ноткой.

«Лен, ну какие камни, ну кому это нужно. Ты себе карьеру хоронишь. Напиши про часовни, я тебе материал дам – у меня Каргополь весь отснят, мне самому не поднять. Соавторство, статья, глядишь – заметят».

Он говорил это мягко, по-дружески. Но для неё он был человеком из того бесконечно далёкого мира – из именитого института, где для неё не нашлось ставки. Из заграничных грантов и конференций с кофе-брейками…

А она? Вон инвентарные карточки заполняет от руки, потому что старая программа то и дело виснет. Замещает экскурсовода, Веру Анатольевну, когда у той спину прихватывает – водит школьников мимо чучел и вышитых полотенец – тех самых, на которые сама когда-то глазела первоклашкой.

Володя занимался темой красивой, фотогеничной, понятной любому чиновнику от культуры. Он приезжал раз в пару месяцев – выдохнуть после экспедиций туда, где ещё сохранились древние погосты и шатровые церкви. Останавливался в «Северной» – единственной гостинице, где сдают приличные номера. Рассказывал то про Поонежье, то про новую книгу… Она слушала, как слушают радио из другой страны. А сама потом моталась искать валуны по лесам. То, что никто не изучает всерьёз. Чего нет в туристических маршрутах. Глупо? Наверное. Но её влекли вот эти ускользающие отсветы чего-то… иного.

Володя называл её романтиком. А так хотелось, чтобы он увидел в ней равную. Чтобы посмотрел без этого снисхождения, без «Леночка, ты умница, но…».

Но сейчас у неё правда получилось. Она нашла.

Елена снова обошла камень. Потянулась провести пальцем по краю углубления – гранит был тёплый, нагретый за день. Стопочка. Не «культовое углубление естественного происхождения», не «объект почитания», а – стопочка. Так в епархиальных ведомостях писали.

«…Камень Божья Стопочка, по местным свидетельствам, использовался для совершения обрядов языческого толка. Крестьяне деревни Зелёный Мыс приходят к оному камню в дни Семика и на Троицу, приносят пищу, повязывают ленты, а воду из углубления почитают целебной. На увещевания отца Николая отвечают непокорством…»

Она помнила те строки наизусть. 1879 год. Искала-то совсем другое – топонимику, это была тема тогдашней её работы. Название ручья, кажется. А наткнулась на это – и замерла.

Божья Стопочка. Ласково так. Так называют то, что любят.

Потом были другие архивы, другие документы. Коник-камень, камень Параскевин След, Девий Камень… Целый пласт, о котором серьёзных работ – раз-два и обчёлся. Статьи в краеведческих сборниках, которые никто не читает. Упоминания вскользь, в сносках.

Так тема для монографии – «Почитаемые камни Русского Севера: живая традиция», – можно сказать, выбрала её сама. Она услышала голос и последовала за ним.

А теперь – шесть экспедиций, и голос молчит. Местные молчат. «Раньше было, сейчас нет». «Не знаю, не помню». «Бабушка, может, и ходила, а я – нет». Глаза отводят, двери закрывают. И рецензенты пишут: «Работа основана преимущественно на архивных источниках, полевой материал недостаточен».