Книга Шёпот берёз, страница 100 – Елизавета Дворецкая, Ирина Невская, Александр Егоров, и др.

А девкам что? Пошли дальше по деревне гурьбой, пряча радость и недавнее веселье. Негоже улыбаться, когда многие без кормильцев остались, а по воздуху разливалась скорбь, тягучая и тяжёлая. Теперь уже не хохот и пляски, а плач и проводы. Эх, лишь бы мать с отцом не упрекнули! А то скажут ещё, мол, нечего было ходить к мавкам, беду смехом кликать.

— Как думаешь, Настусю, – призадумалась Ганна, – наша в тому вына? Може, не надо ходыть туда?

— Тьфу на тебе! – возмутилась она. – Богдан – скотына така, што и не жалко. Ни за што не повирю, што он для доброго дила за намы пишов.

— А всё ж – Божа людына!

Да, говорили о нём всякое – что пьяницей был, что жену до смерти избил, что за девками увивался то на речку, то в баню, что в поле мог навалиться, как боров, когда поблизости никого из отцов и братьев не было. Хитёр, сволочь! Оттого бабы и боялись друг от друга отходить. А всё же – человек, душа христианская. Надо бы свечку за него поставить, если не воротится.

— Людына, може, Божа, только рожа непрыгожа, – передразнила её Настя.

— Злая ты.

А ей что? Засмеялась лишь и приобняла Ганну так, что аж венки соприкоснулись и чуть не съехали с голов. Пришлось наспех поправлять.

За чужим оплетнем закричала сорока, виляя сине-чёрным хвостом. Раз – скакнула с груши на сливу, два – развернулась и повела клювом, выискивая, чем бы поживиться. Зашуршало и в кустах. То ли ёж бежал, то ли домовик решил за огородом приглядеть.

Как бы там ни было, Ганна и Настя, перекрестившись, тут же отошли на шаг и завернули к своим домам – вон они, стоят дымятся. Наверное, и родители уже заждались…

— Штоб там не було, нема в том нашой выны! – напоследок сказала ей Настя, прежде чем попрощаться. – Не думай о том, кумушко, а то взаправду биду наклычеш.

Ганна постояла-постояла – а затем развернулась и пошла к себе. Как же тут не думать, когда и в голове оно вертится, и на языках чужих, и от рощицы, кажется, погибелью тянет, стылой землёй и гнилыми яблоками пахнет. Эх, лишь бы обошлось! А то ведь всякое бывает, по весне-то как раз заложные и приходят, ищут, кому бы отомстить за долю страшную, незавидную.

«Боже-Боже!» – ещё раз перекрестилась Ганна, шагая за родной оплетень.

Ничего! Полынью углы обсыпет, свечку в красном углу зажжёт, зёрнышки льна у порога оставит – и тогда точно не сунется, будь он хоть трижды заложный.

Потонули в делах скорбные вести. Не успели толком Богдана и прочих мужиков помянуть, как настала пора Навьих Дедов встречать, блины печь, творог в тесто для вареников заворачивать, расписные яйца готовить. Кто победнее, тот кашу с мёдом отваривал, кто побогаче, тот целый стол накрывал.

Девки снова собрались у берега Горыни – помянуть утопленниц. Самые смелые отправились к краю топей с угощением. Ганна бросала обеспокоенные взгляды на шумевшие берёзы, искала хоть какой-то след погибели, да так ничего и не увидела. Как и прежде, солнце пригревало рощу, а над головой распускались клейкие дубовые листочки.

А как помянули всех, кого прибрали воды Горыни, то отправились уже на кладбище, минуя свежие могилы, которые мужики вырыли для пропавших, и даром, что те не воротились. Ганна украдкой отбилась от девичьей стайки, подошла к чистому, гладкому кресту, что громадиной высился среди прочих, и оставила под ним пару яиц. Пусть знает: не забыли его здесь.