Книга Избушка на костях, страница 38 – Ксения Власова

— Тимор, – громко ответил Тим, впервые за всю эту встречу подавая голос.

— Ти… Мор, – повторила Яга, словно смакуя тягучий цветочный мед. – Тебе подходит.

Я поймала взгляд Тима – встревоженный, острый, как кинжал на его поясе, и полный непривычного, чуждого ему смирения. Я так часто смотрела на мальчишек, которые бросали в меня камни: знала, что это неизбежно, злилась, убегала, но не могла ничего изменить. От дурного предчувствия по спине заброшенным за шиворот снежком прокатился холодок.

— Пойдем, – тихо сказала я и взяла Тима за руку. – Я обо всем позабочусь, обещаю.

Тим тряхнул головой, прядка медных волос упала на щеку, и меня, словно вспышкой, ослепил звонкий, как пощечина, ужас: на миг почудилось, что лицо друга прорезал тонкий шрам, а сама кожа пошла мелкими трещинками, как разбитая глина. Я моргнула, и все исчезло. Солнце, нырнувшее в тучу, выбралось на безмятежную синь неба. Тени разбежались. Передо мной снова стоял друг, на губах которого таилась привычная усмешка.

— Я знаю, – негромко сказал он и ни к месту добавил: – Чему суждено, то случится.

Тим сплел наши пальцы и первым перешагнул порог избы, потянув меня за собой. Я нахмурилась, всем нутром чуя одно: все, к чему я привыкла, все, что знала, осталось за закрывающейся дверью. Где-то на том трехступенчатом крыльце из выбеленных зноем и морозом человеческих костей.

* * *

Избушка встретила нас ароматом трав и… свежих блинов.

— Завтрак на столе, – откуда-то из глубины избушки сказала Яга. – Поторопитесь. Скоро другие гости явятся.

— Будут еще гости? – шепотом спросила я, но почему-то у Тима.

Тот с недоумением передернул плечами и со скрываемым напряжением огляделся.

Изнутри избушка была больше и просторнее, чем казалась снаружи. На высоком расписном потолке притаились луна и звезды с одной стороны и солнце – с другой. Присмотревшись, я приметила двух братьев Красна Солнышка на черном и белом конях. За спинами Дня и Ночи развевались плащи. Дорогие ковры на полу приглушали шелест шагов. На ровных белых стенах, как рябь на воде, то проступали, то исчезали сложные цветочные узоры: это человеческие кисти сплетали и расплетали пальцы, создавая причудливый орнамент из высохших костей.

Мы миновали сени, горницу и оказались в трапезной – непривычно светлой. В большие резные окна, прикрытые полупрозрачными занавесками, заглядывало солнце. Его яркие лучи скользили по гладкому деревянному полу и золотистыми завитками играли на расшитой скатерти на высоком столе. Таком длинном, что он протянулся вдоль всей стены.

За столом, попивая чай из большой кружки, сидел молодой мужчина. Его волосы цвета зрелой пшеницы, обрубленные по плечи, чуть топорщились на макушке. Атласная рубашка (заморская, не наша) с мелкими жемчужными пуговичками была расстегнута почти до самой широкой груди, на которой покачивался какой-то оберег на тонкой цепочке. Рукава закатаны до локтей, обнажая покрытую золотистым загаром кожу. При виде нас он отставил в сторону пузатую чашку с дымящимся чаем и приподнялся. Темно-синие штаны на нем оказались узкими и бархатными, сшитыми умелой мастерицей, но тоже не по нашей моде.

— Душа моя, кто это к тебе пожаловал?

К тебе пожаловал. Не к нам. Хозяин дома так не скажет.

Голос у незнакомца был мягким, ласковым. Ну точно у кота, мурчащего над миской сметаны.