Книга Черная невеста, страница 86 – Мария Покусаева

Но он не разозлился.

Он собрался, снова выпрямился и, положив руки на набалдашник трости, которую взял с собой – видимо, для статусности, – посмотрел на Флоренс уже иначе. Как на того, кто смог его приятно удивить.

— От моей сестры, мисс Голдфинч, в этой, как вы сказали, человеческой оболочке тоже осталось мало, – начал он глухо. Холодные глаза смотрели на Флоренс внимательно и с совершенно незнакомой грустью. – И мне каждый раз больно садиться в карету и отдавать кучеру приказ ехать в обитель Святой Гертруды, потому что я прекрасно знаю, что я там увижу, и никогда не питал иллюзий… В отличие от вас, – он перешел на «вы», как делал всегда, если хотел подчеркнуть, что недоволен Флоренс или даже кем-то из своих родных детей. – Я рад, мисс Голдфинч, что вы наконец достигли возраста, когда ваш ум способен принять тот факт, что… О, я вижу, что еще больше вас расстраиваю. – Губы дядюшки едва не изогнулись в печальной и злой усмешке, но он заставил себя лишь покачать головой. – Мне жаль, дорогая племянница, поверьте. И я рад, что мы, пожалуй, теперь лучше понимаем друг друга.

Флоренс, глаза которой щипали слезы, сжала сиденье ладонями.

— Я всегда ждала…

— Чудес? – спросил дядя, наклонившись к ней.

— Нет! – Флоренс посмотрела прямо в его лицо. – Всего лишь того, что кто-то объяснит мне, что происходит! Мне было пятнадцать, дорогой дядя, когда вы позволили отцу Сэмюэлю отвести меня к матушке, взглянуть на нее не одним глазком сквозь окно, но не подойти ближе. – Она всхлипнула, но взгляда не отвела. – И, поверьте, я прекрасно все понимала!

Лорд Силбер моргнул, лицо его снова вытянулось.

— И тогда ее письма перестали казаться мне странными, – призналась Флоренс.

— Письма… Да. – Он выдохнул и в замешательстве попытался найти более удобное положение на скамье, обитой темно-синим бархатом. – Письма Аделины были самым ужасным, если ты хочешь знать. Она же писала их и мне. Она всегда мне писала, даже когда мы не общались и я не находил в себе сил и любви, чтобы ответить ей. Поверь, Флоренс, твоя матушка была поразительно умной и наблюдательной женщиной. До того как… – Он запнулся и тяжело вздохнул. – Так что я понимаю, почему ее письма показались тебе странными…

Флоренс лишь помотала головой и снова всхлипнула, не зная, как объяснить дяде…

— Что еще? – спросил тот.

— Почему… Почему вы не сказали мне?

— Что именно? Что твоя мать и моя сестра лишилась рассудка из-за оплошности твоего отца? – Сейчас дядя больше напоминал себя – холодного, прагматичного до зубовного скрежета, лишенного любых чувств человека, облеченного властью.

— Да нет же! – выпалила Флоренс и отмахнулась, когда он попытался спросить, что же она имеет в виду.

Пришлось достать из сумочки кружевной платок и вытереть щеки и глаза. Дядя наблюдал за этим отстраненно и чуть недовольно: он не любил слез, и это Флоренс тоже выучила почти сразу, как попала в дом Силберов. Потому и старалась не плакать.

— Когда поймешь, что именно я не сказал тебе, Флоренс, я буду рад поговорить об этом, – сказал дядя, когда она успокоилась.

Он стал обычным собой, словно все, что она увидела: и грусть во взгляде, и растерянность, и удивление, – было случайной вспышкой или помешательством. Или словно бы несколько минут с ней в карете ехал не Оливер Силбер, а его двойник – двойник, способный на чувства.