Книга Черная невеста, страница 85 – Мария Покусаева

Аделина Голдфинч, в девичестве Силбер, в молодости была настоящей красавицей. Хрупкая, тонкая, она походила на снежную деву из сказки, ту самую, что являлась путникам, замерзающим в ледяных фьордах Нордхейма, и забирала их боль и жизнь.

Руки притом у нее были теплые, улыбка тоже, и это Флоренс помнила хорошо. Матушка в ее памяти жила именно такой: нежной, хрупкой, красивой, с теплыми руками, в платьях из мягкой ткани, скромных, с фартуком, чтобы не запачкать юбки красками или едой.

Человек, которым Аделина Голдфинч стала потом, был для Флоренс кем угодно, кроме матушки.

Когда все случилось и Флоренс поселилась у дяди, она надеялась, что еще немного – и матушка тоже окажется в этом доме, такая же, как прежде. Или – всякий раз, когда лорд Силбер возвращался домой, – что он позовет Флоренс к себе и скажет, что матушка хочет ее видеть. Но этого не было. Флоренс не разрешали встречаться с матерью долго, почти до пансиона, это ранило, злило и доводило до отчаяния. Лишь отец Сэмюэль мог тут немного помочь: забирал неловкие письма Флоренс к матушке, рассказывал, как проходят ее дни, – конечно, не без упоминания святых и их небесного заступничества. Сейчас, в темной карете дяди, полной взаимного молчания, Флоренс думала о том, что, пожалуй, эти разговоры и заставили ее посвящать несколько дней в месяц благотворительности.

Наверное, ей казалось, что так она может вымолить у святых если не выздоровление для матушки, то хотя бы прощение для самой себя. Но святые оставались немы и равнодушны.

Уже в пансионе Флоренс получила от матери несколько коротких писем, почти записок, – почерк напоминал детские каракули, а в словах было так много ошибок, что сначала Флоренс подумала, что это розыгрыш.

А потом она стала постарше и увидела мать в доме умалишенных. Одного короткого свидания хватило, чтобы понять: Аделины Голдфинч, урожденной Силбер, в этом мире уже почти не существует.

Флоренс переживала это тяжело, наедине с собой, потому что к тому моменту дядя, холодный, сдержанный, вечно недовольный ею и словно бы стремящийся от нее избавиться, – в общем, дядя Оливер стал совсем-совсем чужим.

— Что-то не так, дорогая племянница? – спросил вдруг он.

Он сидел напротив с прямой спиной, будто не в карете ехал, а восседал на троне в парадном зале, и демонстративно смотрел в окно.

— Простите? – удивленно отозвалась Флоренс.

— У тебя такой вид, будто я везу тебя не на долгожданное свидание с матушкой, а на похороны, – ответил дядя сквозь зубы и снова повернулся к окну.

Флоренс заметила, что его щека дергается, и губы тоже. Казалось, он пытается сдержать рвущиеся изо рта слова, злые и колкие. И совершенно несправедливые.

— Боюсь, дорогой дядя, в той человеческой оболочке, которую мы оба увидим, от моей матушки осталось немногое, – ответила Флоренс.

От изумления рот дяди вытянулся – Флоренс думала, что это фигура речи, но сейчас наблюдала подобное воочию. Глаза стали круглыми, а лицо таким растерянным, будто сама святая Гертруда, покровительница здравого ума и утешительница умалишенных, постучалась в дверь их кареты и попросила подвезти до посвященной ей обители.

Флоренс прикрыла рот рукой. Она сказала то, что думала, – и сказала прямо, не сдерживая себя. И если дядя сейчас разозлится за подобную дерзость…