Книга Чудовище, страница 15 – Мария Покусаева

Моя история подходила к концу, и я хотела, чтобы он был если не счастливым, то хотя бы достойным.

Я остановилась в доме, где все еще жил мой отец. Я хотела увидеть яблоневый сад, голый и печальный в самом начале весны, я хотела посмотреть на дом, где выросла, и вспомнить, что когда-то была в нем счастлива и полна надежд. И после этого я должна была сделать так, чтобы дочь моего лорда обрела покой и защиту, и исчезнуть из ее жизни, потому что оставаться с ней рядом у меня не было ни желания, ни сил.

Я думала о том, куда я уйду, когда все закончится, с твердостью обреченного.

Мой отец встречал, наверное, последнюю весну своей жизни, и его дом тоже постарел и осунулся. Два старика – живой и каменный – смотрели на меня строго и грустно, и я видела на своем отце след чужого колдовства. Он знал то, чего не знала я, чего не было в письмах, что не долетало до меня за музыкой и голосами людей, но молчал, потому что злая воля сковала его уста печатью немоты.

Я провела в его доме одну ночь, в той самой комнате, которая помнила меня маленькой девочкой и юной девушкой с разбитым сердцем, и в ту ночь я видела страшные сны. В этих снах я бродила по саду, мои руки были тонки, как ветви, а снег вокруг меня пропитался алым. Я видела открытые колодцы и пруд в самом дальнем углу сада: лед на нем был расколот, и в темной глубине холодной воды сидело что-то, чего там раньше не было.

Я проснулась затемно и, не жалея сил и себя, отправилась к дому, который принадлежал мне на треть.

К дому, где я стала вдовой.

К дому, который в моем сне выглядел как врата в самое сердце тьмы.

К дому, от которого тянуло запахом смерти.

К дому, где жила девочка-мотылек, хрупкое, болезненное дитя прекрасного чудовища.

Я взяла с собой хороший железный нож и волшебный кристалл, взяла пояс, на котором висели ловушки для чудовищ, и маленькое зеркало, отражающее истинную суть вещей. Моя память хранила заклинания на всех древних языках, которые мне удалось изучить, но в сердце моем цвела тревога и прорастала жгучая лоза вины и злости на саму себя.

Ворота, ведущие в сад, покосились и проржавели, будто бы не зима прошла, а долгие годы. Сад стоял заброшенный и пустой, только птицы, которых было слишком много, сидели на ветках мокрые и сонные. Краем глаза я видела тени, которых не должно было быть здесь, и мои пальцы, замерзающие от ветра, дующего со всех сторон, пахнущего тлением и страхом, крепко сжимали рукоять ножа.

Двери дома были распахнуты настежь, и внутри меня ждала сумрачная, холодная, нежилая пустота – и дочь чудовища.

Она встретила меня там же, где и в первый раз, – на лестнице, на самом ее верху. Она была бледной и прекрасной, как одна из мраморных нимф, и воздух вокруг пах морозной ночью и хвоей. Чудовище, прекрасное чудовище с волосами белыми, как снег, в платье красном, как кровь, как сочные яблоки и рубины, и с сердцем чернее бесконечности, из которой такие, как она, появлялись и в которую не хотели уходить.

И не было в ней ни испуга, ни сутулости, и лицо ее, которое я помнила блеклым и нежным, стало иным, и смотрела она на меня, будто ждала моего появления. В зеркале за ее спиной стояла ее мать, и никого, кроме ее матери, в том зеркале не было.

Когда она сделала шаг вперед, подобрав алый шелк подола, я достала нож и назвала сначала имя ее матери – на языке человека и на языке птичьем, на языке деревьев и на языке тьмы, на языке древних магов и на языке тех, кто приходит в ночи, – а потом ее собственное, которое так и не могла рассмотреть за все эти годы, потому что это имя не проявлялось, пока она сама не вышла из собственной тени. Имя ее было звуком колокола на ледяной пустоши, оно было флейтой и ветром, снегом и темнотой, и я произнесла его вслух.