Книга Чудовище, страница 11 – Мария Покусаева

Мотыльков в моей спальне больше не было.

Дом притих.

Слуги ходили сонные, пугливые, с серыми лицами, потухшими взглядами.

Управляющий моего отца приехал на похороны – то ли из страха за меня, то ли из желания проверить и разузнать, все ли тут в порядке. Он удивился, увидев меня, и в глазах его засияла странная, неприятная мужская алчность. Я сидела за обеденным столом напротив него – между нами было расстояние в восемь пустых стульев с одной стороны и восемь с другой – и улыбалась, делая вид, что не вижу этой алчности, не замечаю того, как он присматривается к изменениям в доме, к моим платьям, к моему поведению, и что я не догадываюсь, что он напишет чужой женщине обо всем, что увидел.

Я была предельно мила, и что-то такое, спрятанное в глубине моих мыслей, подсказывало, что это лучший способ отвести все подозрения и остаться свободной.

Ночью мне снилось, что я стою у его постели, – так же, как снилось, что я стою у постели няни. Он был бледен и худ, отвратительно жалок, его руки были похожи на белесые корни растения, его глаза блестели во тьме, и рот был полураскрыт, зияя черной ямой. Он тянулся ко мне, но не мог дотянуться, глупое, бессильное существо, падал на колени передо мной и что-то просил, пытаясь схватить мои щиколотки липкими холодными пальцами. Я стояла босая, в одной рубашке, распущенные волосы доставали мне до талии, и улыбалась, глядя, как он корчится от недостатка воздуха, заходится кашлем больного, как темнеет на его ладони пятно крови.

Он уехал на следующий день после обеда в спешке, я успела застать его у дверей и принять путаные извинения.

Он был бледен и за ночь будто бы похудел еще больше.

Потом мне сказали, что он умер у себя дома тем же вечером и что болезнь, поселившаяся у него в груди, изъела его внутренности насквозь.

После этого мне приснилась мама.

Она улыбалась и сидела у меня на кровати, а я лежала рядом, положив голову ей на колени, и думала о своем.

Ее руки перебирали мне волосы, в воздухе стоял аромат яблок и тумана, и большие белые мотыльки, по которым я даже немного соскучилась, летали по комнате.

На следующую ночь она снова пришла ко мне, красивая, как королева весны, и, стоя в пятне лунного света, падающего на пол сквозь широкое окно, протянула мне руку, предлагая идти за ней сквозь зимнюю ночь, по снегу и облакам, наперегонки с ветром, туда, где звучит дивная музыка.

У меня было бальное платье цвета серебра и звезд, отороченное белым мехом, со снежинками на рукавах. У меня было ожерелье из бусин, похожих на застывшие капли прозрачной воды. У меня были гребни для волос в виде серебряных веточек и тонкие, как паутинка, чулки.

Мама протянула мне пару белых парчовых туфелек, как раз на мою ногу, маленькую и узкую, почти детскую.

Много где мы побывали в ту ночь.

На снежных равнинах, где нет конца и края ни белому безмолвию, ни черной бархатной тьме, где в завываниях ветра слышится и флейта, и виолина, и голос, поющий о потерянных в темноте.

Под пологом леса, в царстве Короля-оленя, где у холодных костров танцевали с бубнами и свирелями духи в масках животных и откуда-то из еловой тьмы смотрели за нами сияющие зеленью и желтизной звериные глаза.

У замерзших рек, на берегах которых под лунным светом я кружилась в хороводе с тонкими печальными девами, чье дыхание было холоднее воды, заключенной в ледяную тюрьму, и слушала их песни о предавших любимых и о вечности среди водорослей и тьмы.