Книга Чудовище, страница 9 – Мария Покусаева

Мне снилось, как мать целует меня в лоб, наклоняется над моей кроватью, светлая, сияющая во тьме, созданной тысячей крыльев, и ее волосы щекочут мне щеку, и запах яблок забирается в нос, и мне снится, что я хочу есть…

…И я просыпаюсь.

В тот день мотыльков не было нигде. Я нашла пару трупиков у кровати: высохшие, жалкие, потрепанные, с дырявыми крыльями, гнилые паданцы цветущего сада, на которые даже не обращаешь внимания, избалованная сочными лоснящимися плодами. Солнце сквозь запыленные окна заливало мою комнату тем особым светом, который бывает только в снежные дни. За окнами была сияющая белизна, и тишина вокруг заставила меня распахнуть их.

Что-то во мне изменилось.

Об этом говорили мои руки: они словно стали сильнее, хотя сохранили бледность и тонкость, но пальцы, прежде казавшиеся мне кривыми веточками, обрели изящество, и мамины кольца уже не смотрелись на них чем-то инородным. Об этом говорило зеркало: мое лицо, знакомое, но другое, смотрело на меня лицом чужака, и в глазах этого чужака было что-то такое инородное, острое. И в том, как блестели волосы, и в том, как алели прежде бледные и сухие, с неизменными трещинками в уголках, губы, тоже было это новое, еще не до конца ясное. О том, что я изменилась, говорило красное пятно на подоле ночной рубашки и такое же пятно на простыне.

Я уперлась ладонями о подоконник и рассмеялась – чужим, странным, новым, но слишком знакомым смехом.

В тот день наш дом наполовину опустел.

Наверное, чужая женщина, занявшая место моей матери, что-то мне говорила, и говорили то же слуги, но я не помнила, потому что не придавала этому значения.

Я проснулась в зимнее утро и в пустоту. Не было слышно поскуливания собачек, которых приводили с собой почтенные дамы, когда навещали мою мачеху. Не было слышно шелеста книг, которые читали мои сводные сестры, и не было ни мяуканья их кошек, ни разговоров – пустых, обыденных разговоров, странных вопросов, которые мне задавали, то ли посмеиваясь надо мной, то ли веря в то, что я глупа или безумна. Не было слышно громких распоряжений новой хозяйки, ее суеты не было, и самой ее не было здесь.

Переодеваясь, я прятала глаза и улыбку от служанок, словно те могли заметить странное и раскрыть меня, как заговорщицу. Я радовалась этой тишине, радовалась тому, что осталась одна в доме, который на две трети принадлежал мне – понять бы еще, откуда я это знала. Я словно смотрела на него другими глазами – чистыми, открытыми, а не сквозь белесый туман, как прежде. Я видела витражи и зеркала, видела мрамор лестницы и кованые перила, статуи и картины, тонкий фарфор и тяжелый бархат, я видела, как красивы узоры зимы на стеклах, как я выросла из своих платьев – и дело было не в том, что юбки стали коротки и уже неприлично открывали тонкие щиколотки, а корсаж неприятно сдавливал грудь.

Все эти платья шились на ребенка, пусть даже этот ребенок был заперт в теле юной девушки. Мое отражение в зеркале недоумевало, не веря в себя, и я не чувствовала себя собой в этом шелке цвета мрамора и тумана, в платьях с оборками на крошечных рукавах, в блекло-серой парче, в блекло-голубом атласе, расшитом перламутром. Я терялась, превращалась в призрака, в тень себя, в блеклого мотылька, одного из тех, чьи крылья хранила в шкатулке, – и мне не хотелось оставаться этим мотыльком.