Книга Клятва и клёкот, страница 56 – Диана Чайковская

— Абы кому не отдавай, – погрозил Добрята. – Да и ты, Яромила, абы с кем не водись. За кмета или витязя иди, во!

Ах, если бы он знал, кто перед ним! Дербник кивал, а сам думал: простому человеку Мокошьмать не подарила бы такого золота. Не было бы у Марьи нежной кожи, густых волос и певучей речи. Да и то уже не Марья, а так, чернавка, уголек, а не сверкающая монета, которую благословил сам Хорс.

С сытым животом беседа потекла живее. Добрята развеселился, начал сказывать про охоту – как ходил с мужиками в лес и заметил кабаньи следы, да только самого кабана не поймал. Зато им повезло выловить зайца и поделить его шкуру!

Краем глаза Дербник поглядывал на Марью. Та изредка вставляла слово-два и натянуто улыбалась. Эх, княжна-княжна! Ни выдохнуть, ни вдохнуть свободно – ртом болтай, а сам смотри в оба за ней да за припасами, а то ведь захочет оставить половину Добряте.

Лучина постепенно догорала. Огненка зевнула и встала. Девки ее тоже спохватились: принялись убирать опустевшую посуду. Марья завертела головой по сторонам. Горница была маленькой – две лавки да печь, в стороне чернела дверь, что вела в клеть.

— Уместитесь на лавке, а? – усмехнулся Добрята.

— Я в клети переночую, если пустишь, – как можно ровнее ответил Дербник. Нет уж, тесниться рядом с княжной он не будет.

— Ай, ладно, – махнул рукой хозяин.

Девок уложили на полати, Добрята и Огненка легли у печки рядом с ними, на соседней лавке Марья, с грубым покрывалом, без ночной рубахи и всевозможных обрядов, которые были у боярынь и родни князя перед сном. Ничего, может, повертится на лавке до прихода Хорса, а наутро скажет, мол, поехали назад, в теплый терем.

Сам Дербник прошел в клеть и лег на шуршащую солому. Она напомнила ему о птичнике. Всяко лучше, чем ночевать в лесу, человеком или птицей. Ветер, песни мавок, русалочьи гуляния, шорох то тут, то там – бр-р!

Что же будет после? Дербник не забыл об обещании отомстить Пугачу. Он надеялся разыскать Сытника и вернуться в столицу вместе с ним, а после потребовать у князя справедливого суда. Или погибнуть. Тоже неплохо – не придется видеть рожу Пугача, да и Зденка… Тьфу! Мог бы уже давно понять, что у нее на сердце одно зло.

Неспроста он звал ее Сипухой – паршивой и писклявой птицей! Ей еще не хватало длинного клюва. Она же всегда встревала в чужие дела: то замалчивала важное, то – наоборот. Однажды и вовсе рассказала Сытнику, что они – Дербник да еще пара добрых птиц – собираются долететь до вражеских стягов да порезать их когтями. Ух и досталось! Целую седмицу без хмеля сидели, среди полей да в холод! Вот и теперь: «Не пущу!» да «Не пущу!» Ха! Кто ж ее спрашивать будет-то?!

Недаром глазищи у Зденки колючие, недобрые, и язык ядовитый. Гнать такую подальше надо, иначе отравишься и помрешь.

Жаль птенцов. Сердце сжималось, стоило их вспомнить. Сытник такого не допустил бы – он бросал в пламя лишь тех, кто был уже готов, кто мог выбраться силой воли, с благословения Велеса. В конце концов, их укрепляли отварами за месяц до посвящения и за них молились, принося богам щедрые жертвы.

Дербник перевернулся на бок. Страшно было закрывать глаза – весь день пронесется ведь. Аж хотелось позавидовать Добряте, который жил спокойно в избе. Да только близилось полюдье, а у него и взять толком нечего. Наверняка род поможет – не бросит же своего.