Книга Сказки печали и радости, страница 52 – Яна Лехчина, Ксения Власова, Екатерина Звонцова, и др.

Да… Ей страшно. Но идти навстречу судьбе всегда нелегко.

— Я выберусь хоть из Царства мертвых, – сказала царевна самой себе. Она хотела, чтобы это прозвучало убедительно, но руки со шкуркой дрожали. – Я найду, как разрушить любое проклятие.

Она проглотила ком в горле.

Зуд расползался по всей коже. Боль нарастала, точно пляшущий в очаге огонь ловко перепрыгнул ей на пальцы, потек к туловищу… Однако царевна не двигалась и продолжала смотреть на пламя.

Глаза заслезились.

— Чем бы ты ни было, – проговорила она свистящим шепотом, – я готова к встрече с тобой.

Показалось, что зрение вновь стало как у лягушки – пламя в очаге превратилось в ослепительную мутную пелену; пришлось вытереть глаза рукавом, чтобы танцующие языки стали четче.

Царевна набрала полную грудь воздуха.

Ломано улыбнулась и произнесла на выдохе:

— Я тебя не боюсь.

Подумала мельком: какой же завтра поднимется очаровательный шум! Многое бы она отдала, чтобы увидеть лицо Ивана, когда тот поймет, что волшебная невеста больше не в его власти; но отдавать ей было нечего. Совсем – кроме разве что лягушачьей шкурки.

Да и ее царевна тут же бросила в огонь.

По мотивам сказки «Морозко»

Когда Маришка вернулась с обхода теплиц и оранжерей, Настасью уже собрали в путь. Закутанная в теплую шубу и множество платков, она пока жалась у стола и нервно кивала, в который раз выслушивая наставления отца, а рядом с ней стояла корзина, доверху заполненная грибами и овощами. Пайков десять, не меньше, наметанным взглядом определила Маришка.

— Так.

В избе резко похолодало, словно трескучий мороз, царствовавший снаружи, нашел десятки брешей в стенах. Настенька еще сильнее голову в плечи втянула, раскраснелась вся – то ли от смущения, то ли от жара под шубой и платками.

— Душенька, не надо, – тихо взмолилась мать, а отчим – жрец – нахмурился устало.

— Мариша, мы же много раз обсуждали…

— И ты все сделал по-своему!

Не разуваясь, она размашисто прошла к столу, толкнула к жрецу корзину.

— Сколько здесь еды? Скольких людей ты решил обречь на голодную смерть? – голос дрожал и срывался от гнева, и большого труда Маришке стоило сдержаться и не перейти на крик. – Следующий урожай только через полтора цикла, склады и так опустели, пайки урезаны, каждая порция бесценна, а ты все-таки решил часть просто выкинуть?

— Мариша, ты же…

— Что – Мариша?! Ты знаешь, сколько сил сейчас нужно, чтобы получить урожай? Знаешь, что теплицы выходят из строя одна за одной? Что нам уже не хватает энергии на обогрев всех оранжерей?

— Мариша…

Она уже не могла остановиться. Тягучий, безотчетный страх, рожденный близящимся, неотвратимым голодом, рожденный бессилием и отчаянием, наконец вырвался наружу, обернувшись безобразной яростью. И Маришка выплевывала слова, перейдя на свистящий, хриплый шепот, чтобы вульгарный крик не обесценил, не лишил их веса.

Щеки, горевшие от щипков мороза, теперь пылали от гнева, и лицо казалось чужим и раскаленным: тронешь – обожжешься. Но это лучше, чем каменеть от пронизывающего холода, когда каждый вдох вымораживает нутро, а пальцы не гнутся даже в толстых рукавицах.

— Что? Опять урежешь пайки? Или лишишь кого-то права получать их? Кого на это раз? Впрочем, к чему спрашивать – себя-то ты точно не обделишь!