Книга Сказки печали и радости, страница 45 – Яна Лехчина, Ксения Власова, Екатерина Звонцова, и др.

Глаза Ивана полыхнули. Он грозно надвинулся на царевну и с медвежьей силой сжал ее локти. Рванул на себя, заставляя встать.

Та вскрикнула:

— Пусти!

— Не твое лягушачье дело, – процедил Иван зло, – на кого я пошел. Твоя задача – отыскать мне воина. Что хочешь делай – колдуй, проклинай, ворожи!.. До утра мне его хоть из-под земли достань.

— Отпусти меня! – Царевна вырывалась. Коса хлестнула ее по плечу, и наконец Иван расслабил руки.

Повисло молчание.

Долгое. Напряженное.

Царевна прочистила горло.

— Твое горе – совсем не горе. – Она тяжело дышала и прошипела через силу: – Не кручинься, Иван-царевич.

Утерла рукавом взмокший лоб.

— Я тебе помогу.

Иван тут же переменился.

— Извини, – сказал он и отступил на шаг. – Я не хотел тебя пугать. Спасибо за твою доброту.

Хотя прекрасно знал, что царевна помогала ему совсем не по доброте.

— Времени у тебя до рассвета, – напомнил он.

А что, если не управится?

Царевна закусила губу, и Иван словно прочитал ее мысли. На нарочито-кротком лице проскользнула тень угрозы – далекая, как обещание грозы в погожий день.

— Душа моя, – проговорил Иван вкрадчиво, – выбора-то у тебя нет. – Прищурился. – Ты обязана успеть. Если Василий сведет меня в могилу, в лучшем случае ты отправишься туда со мной. В худшем – перейдешь к другим, как военная добыча.

Царевна дернула подбородком.

— В человеческом теле и разум у меня человеческий, Иван-царевич.

— Вот и славно. – Он сверкнул белыми зубами. – Значит, наутро – чтобы был воин.

И вышел, взметнув пологом.

Царевна опустилась на походный сундук. С мгновение она сидела, не шевелясь, а потом принялась срывать с пальцев колечки. Схватила себя за шею, точно ее стали душить жемчужные бусы, подаренные лишь затем, чтобы в человеческом облике она представала перед Иваном чин по чину. Потянула нить, и та лопнула; жемчужины брызнули во все стороны, как слезы.

У них был уговор. Иван не должен ее трогать.

Если сегодня пересек одну грань, что ему стоит завтра пересечь другую?

Царевна сгорбилась, пусто уставилась на застеленный войлоком пол.

И вдруг – как легкий сквозняк – едва уловимый шорох. Царевна подняла глаза. Звук шел от лягушачьей шкурки, заботливо оставленной на другом сундуке. «Да ничего-то ты не сделаешь, – сказала себе царевна. – Ты слабая и пугливая – и даже сейчас понадеешься, что не случится беды страшнее, чем временное Иваново своеволие».

Царевна поднялась. Пальцы дрожали, когда она собирала рассыпанные жемчужины и кольца, – царевна разыскивала их в свете лучин и одновременно с этим удивлялась, сколько ссадин на ее руках оставила лягушачья шкурка за последние дни. Носить ее стало тяжелее, что ли? Ты могла бы поджечь шатер, заметил ядовитый внутренний голос. Могла бы попытаться воспользоваться суматохой и сбежать – но ты ведь слишком боязлива, правда? Ты предпочтешь остаться узницей Ивана, а не попробовать выжить в одиночку.

В ее разуме, как бусины, перекатывались «что, если». Что, если не ускользнет от стражников? Неспроста ведь свой хлеб едят. Убить не убьют – она слишком важна, – но помучают. А даже если ускользнет: что, если потом попадется кому-то свирепее Ивана? Что, если просто сгинет в ближайшую зиму? Что, если…

Жемчужины в ладони переливались молочным блеском. Царевна ссыпала их в рукав.