Книга Сказки печали и радости, страница 103 – Яна Лехчина, Ксения Власова, Екатерина Звонцова, и др.

— Послушай, – он достал нож, повертел в руках, снова взглянул на лезвие, – нельзя ли без этого обойтись?

Старуха посмотрела на него одним глазом. Тот зло полыхнул смарагдом.

— Все бы вам, царевичам, – заскрипела она, – чудо доставать, а самим из светлицы не выглядывать и кровушки не лить. Нет уж! – сказала как отрезала. – Без жертвы не выйдет, никак не выйдет, будь ты хоть сто раз царевичем.

Пригорюнился Инавко, да делать нечего – выдохнул, расплатился с хозяйкой и остался в избе переночевать. Уже и Хорс клонился к земле-матушке, тряся багровым плащом. Скоро закатится – лучина догореть не успеет.

Алели верхушки деревьев – и зеленые ели, и мглистые березы с кленами. Даже дубы – и те наливались кровью, позволяя весенним лучам согревать кроны. Чудилось Инавке, что среди них порхает золотистая птица, едва слышно щелкая клювом. Точно пытается ухватиться за лучик, потянуться за нитку света, чтобы согреться или поймать дух Лели-весны.

— На-ко вот. – Старуха достала из печи остывшую похлебку. – Ешь да набирайся сил.

Инавко тихо поблагодарил ее и, с неохотой оторвавшись от окна, принялся есть. Силы и впрямь понадобятся. Шутка ли – куска души лишиться. Да на такое не всякий здоровый человек пойдет!

Он усмехнулся: да уж, здоровый. Ему и чаро-птица не приснится, и в лес не понесет. А с Инавка что взять? Изведет ведь, не даст покоя.

* * *

Ведунья растолкала его до третьих кочетов, сунула в руки пылающий огарок и отправила за тын к перекрестку. Там уж все было готово – белели резы, по одному с каждой стороны. Над головой вилось серебро угасающей луны.

Что говорить – Инавко не знал, зато чувствовал: его слушают, принюхиваются, смотрят чуть ли не в очи. Сбоку мелькнул пламенный росчерк, точно птица хвостом провела. Ничего-ничего, тут немного обождать осталось.

Он поставил огарок на землю, вынул из-за пазухи ножик, глянул на тень. Та замерла в ногах, словно ожидая удара. Ай, ну и пусть забирают! Чем больше тянешь, тем тяжелее становится. Инавко провел лезвием по ногам. Боль взвилась вихрем и впилась в душу, раздирая ее на куски.

Там был и ужас, и страх, и… О боги, за что?! Он закричал, протяжно, нечеловечьим голосом, до хрипа. Горло тоже раздирало, но сдерживаться Инавко не мог. Лоскуток души повис на нитях, не желая отрываться окончательно, и это было еще хуже. Будто живое сердце, кровоточащее, бьющееся, выдирали из реберной клетки острыми когтями.

За первой волной шла вторая. Она накрывала мглистыми иглами и пронзала каждую часть – и то, что лежало на поверхности, и то, что пыталось спрятаться в глубинах.

Больно. Жутко. Дико.

— Ина-авко! – отрезанная тень поднялась над ним, полыхнула алыми очами, качнула укоризненно головой, едва коснулась смоляными кудрями Инавка – и обернулась волком, припав на четыре лапы. – Что же ты наделал, глупый царевич? Себя самого в ларь не спрячешь!

Тень издала звериный рык и понеслась в сторону чащи. На душе разлилась тоска – лютая, иначе не скажешь. Будто и впрямь сердце вырезали, а в ребра впихнули глыбу, холодную и тяжелую.

Очнулся Инавко уже в избе. Горло болело, во рту было горько, будто влили полынный отвар.

— Вернулся, – всплеснула руками ведунья. – Я уж думала – все, хоронить тебя, горемычного доведется, ан-нет.

Он повел рукой. Та вконец ослабела – едва послушалась, поднялась с трудом. Пальцы казались Инавке деревянными – с таким скрипом сжимались и разжимались! Эх, да ему теперь и меча не поднять! И ради чего только?..