Книга Нежили-небыли, страница 40 – Татьяна Мастрюкова

И моя бабушка, тогда девочка, своими глазами видела его, маленького игошу.

Трофимчик, опять ставший младшим из детей, раз среди ночи заорал так, что всех перебудил. Засветили огонь, а голенький, уже с пятнами плесени, в земле весь, нежилец в Трофимчикову ножку впился и причмокивает, подхныкивая, – ест. Трофимчик, лягаясь, вопя, наконец смог мертвого братца стряхнуть, размахнулся, а тот отлетел – все видели – и за печку юркнул. Под печку. Дети от страха воют, Трофимчик от боли слова вымолвить не может, только ревет в истерике.

Родители еле всех успокоили, ничего не обсуждали и не сказали, что поверили, что увидели, не объяснили, что случилось, но свет до утра не гасили. А как рассвело на дворе, отец оделся по-уличному, с лопатой полез в подпол, молча, ни на кого не глядя, и так же без слов, без разговоров и объяснений вышел из дома со свертком рогожи. В лесу уже снег начал стаивать – в их местности уже в начале марта теплело быстро, наполнялось талой водой. И отнес то, что от нежеланного сына осталось, на лесное болото, нашел дорогу, сам не заблудился, не утоп. Кабы не зима, сразу бы туда отнесли, как было заведено у них в деревне с подменышами поступать.

Только вот Трофимчику это не помогло: ножка стала болеть, сохнуть, пока не изуродовалась вся. Родители его к врачам возили, к знахаркам-колдунам, да без толку. Так и остался хромым инвалидом на всю свою недолгую жизнь, да еще и странненьким, – немного умом подвинулся, пока его нежилец жевал. И к работе непригодный, неприкаянный, рано начал к бутылке прикладываться, не слушая ни отца, ни мать. Окружающие ни его, ни родителей не винили, только злосчастного нежеланного мертвенького младенца, попытавшегося жить. Так и маялся Трофимчик, покуда после молодежной гулянки ранней весной пьяным не захлебнулся в растаявшей луже. Ведь пьяному-то море по колено, да лужа по уши. Прожил всего семнадцать лет калека.

Вот так всегда дети расплачиваются, страдают, а не родители, которые считают, что все правильно сделали.

Вот такая вот бабушкина семья была.

Когда Илюшка родился, я из-за этой истории боялась, что он умрет и станет игошей. Поэтому, когда братик подрос, мы друг другу пообещали, что после своей смерти ни к кому не будем приходить, даже в гости, даже если один из нас, который останется живым, позовет другого. Так глупо и так предусмотрительно… Помнит ли об этой клятве Илюша?..

Гостей бабушка не особо привечала, во всяком случае, моих. И к ней в квартиру я никого из своих школьных подружек не приглашала, хотя сама-то к одноклассникам спокойно ходила в гости, зависала после школы, когда мы сообща делали какие-то учебные проекты. Не приглашала я вовсе не потому, что стеснялась бабушкиных соседей, – многие мои одноклассники все еще жили в коммунальных квартирах, которые, к слову, до сих пор существуют в нашем городе. Так что их было трудно чем-то таким удивить, тем более что бабушкины «соседи по квартире» никогда не появлялись при наших гостях, но одноклассники обалдели бы, обнаружив, что бабушкина квартира, о жизни которой я, разумеется, рассказывала, вовсе даже отдельная!

Хотя не во всех этих коммуналках были, как я уже говорила, адекватные соседи, но как-то дети приспосабливались и даже не обращали внимания, только отдельно предупреждали своих гостей-сверстников, что, например, сейчас в коридор лучше не выходить, потому что соседи ссорятся и могут швыряться друг в друга чем под руку попадется и есть вероятность, что ненароком пришибут брошенной табуреткой.