Книга Воронье гнездо, страница 52 – Марика Макей

Бабушка удивленно уставилась на меня, давая понять, что я снова сболтнул чего-то лишнего.

— Я разве утверждала обратное?

— Ну ты говорила про трусы и про то, что она меня окрутила… Ой, да не важно!

— Ну молодежь пошла, все-то у вас к одной теме сводится. Только задние мысли в головах.

Я решил, что правильнее всего промолчать. По бабушкиному приказу снял штаны и стоически перенес обработку раны. Спорить с ней не собирался, времени не было, меня ждали ребята.

— Слав, – бабушка взяла в руки пластинку, которую я швырнул на пол возле плиты, – что за барахло ты в дом притащил?

— Грампластинка, ба. И вообще-то она играла, пока ко мне в руки не попала, – ответил я, вздохнув. Мысль о том, что я уничтожил единственную зацепку, глодала изнутри. – Жаль, что разбил.

— «Интернационал», – вслух прочитала она. – Кажется, у меня где-то есть такая…

— Правда? – воскликнул я так взволнованно, что бабушка вздрогнула. – И про что там поется?

— «Интернационал», Славушка, был партийным гимном революционной социал-демократии. – Бабушка покрутила винил в руках и отложила в сторону, будто пластинка могла ее заразить неизлечимой болезнью. – У сторонников коммунизма были хорошие мысли и стремления, но с некоторыми деяниями того времени я до сих пор не могу смириться…

Бабушка ненадолго задумалась, стала перебирать конфеты, лежавшие в вазочке. Я ее не торопил.

— «Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем мы наш, мы новый мир построим, кто был ничем, тот станет всем…» Эта песня связана с не очень приятными воспоминаниями, Слав. По крайней мере, в нашей деревне так точно.

— Что за воспоминания? – почти шепотом спросил я, чувствуя, будто нашел некую потерянную деталь.

— Это было, дай-ка подумать, около пятидесяти или шестидесяти лет назад. Ребенком я тогда была, совсем маленькой девчонкой, но свой страх до сих пор помню. Вот и сейчас, – бабушка провела одной рукой по другой, – вспомнила, и аж до мурашек. Некогда в нашей деревне стояла церковь. Хорошая церквушка, батюшка там жил, все по уму, в общем, было. Но однажды покой деревенских жителей был нарушен – церковь снесли… Из громкоговорителей звучал «Интернационал». Поначалу не могли техникой разрушить здание, деревянная церковь была, а все равно не поддавалась родимая. Ох, нагрешили люди, нагрешили.

— Это просто жесть, – ахнул я вслух, а про себя подумал, что теперь-то точно знаю, с чего началось проклятие Вороньего Гнезда.

Наконец-то все начало складываться в более-менее цельную картину. Ведь, если предположить, что после разрушения храма Божьего из преисподней в деревню ворвались потусторонние силы, все сходится!

— Жесть, – согласилась бабушка, – еще какая. Союз рабочих и крестьян, опьяненный идеей коммунизма, все перевернул с ног на голову. До сих пор помню, как мужики горланили: «Разрушим старый мир и на его костях построим новый!»

— Ба, там были жертвы? – взволнованно откашлявшись, спросил я. – Когда церковь разрушали, кто-нибудь умер?

— Да нет, что ты, Слав. Правда, матушка Аглаи сильно голосила и матом крыла всех подряд. Оно и понятно, отец у нее был захоронен у той церквушки, поп тамошний. Все сровняли с землей, его могилу – тоже.

У меня внутри нарастало волнение, догадки сыпались одна за другой. Могла ли душа попа стать отпечатком из-за того, что ее потревожили? Или призрак матери Аглаи до сих пор появлялся в деревне? Или сама Аглая? Аглая… Почему мне так знакомо это имя?