Книга Нас не должно быть, страница 61 – Алина Цебро

— Может, и так. А может, мне просто нравится загадка.

— Загадка?

— Люди видят маску и придумывают, кто я. Каждый создаёт свою версию. — Он замолкает на секунду. — А я могу быть кем угодно.

— Но ты же знаешь, кто ты на самом деле?

Пауза. Долгая.

— Иногда, — говорит он наконец. — Иногда знаю.

Что-то сжимается у меня в горле.

— Почему ты привёз меня сюда?

Ещё одна пауза. Я почти решаю, что он не ответит, когда слышу:

— Почему ты ушла из того домика в лесу?

— Там вечеринка, я чувствую себя чужой, — говорю честно, пытаясь задержать дыхание.

— Теорию стола знаешь?

Поворачиваю голову, чтобы взглянуть на Эша. Он поворачивает в ответ и его карие глаза даже в темноте кажутся яркими.

— Когда ты заходишь в комнату и видишь стол, ты должна сразу за него сесть. Если продолжаешь стоять, ждёшь, что тебя пригласят или пытаешься оценить, подходишь ли ты этому месту. То не подходишь. Не имеет смысла продолжать находиться в этой комнате. Твой стол там, где тебе не нужно доказывать своё право нахождения в этом месте. Твоё там, где ты просто сядешь и почувствуешь, что находишься в правильном месте.

Моё сердце пропускает удар.

— А если то, что я считаю правильным никак не сопоставимо с тем, что считают другие?

Он не отвечает. Просто протягивает руку и его пальцы находят мои. Не переплетаются — просто касаются. Мизинец к мизинцу. Крошечное прикосновение, почти невесомое.

Но я чувствую его всем телом.

— Эш?

— М?

— Ты когда-нибудь снимешь эту маску?

Снова пауза. Долгая. Тяжёлая.

— Когда-нибудь, — говорит он наконец. — Когда буду готов.

— К чему?

— К тому, что ты увидишь.

— Думаешь, я сбегу? О боже, ты что, страшила?

Он усмехается — коротко, без радости.

— Нет, не думаю, что ты сбежишь. И нет, я вроде как симпатичный.

— А что тогда?

Его пальцы сжимают мои чуть сильнее. Он снова не отвечает, а я снова не задаю вопросом.

— О чём новая песня? — говорю тихо.

— О любви, конечно же.

— Трудно писать?

Мы лежим молча, и я чувствую, как его дыхание выравнивается. Как напряжение медленно уходит из его тела. Как он расслабляется после моих вопросов.

— Знаешь, что самое странное? — говорит он вдруг.

— Что?

— Я привёз тебя сюда, чтобы ты успокоилась. А сам... сам не могу успокоиться.

— Почему?

Долгая пауза. Потом:

— Потому что ты рядом.

Слова застревают у меня в горле. Я не знаю, что сказать. Просто сжимаю его мизинец своим.

Его пальцы переплетаются с моими — полностью, крепко. И я раньше как-то не замечала, что он в перчатках, а теперь чувствую. Он даже свою кожу на руках не даёт мне разглядеть…

— Я пишу песню, — говорит он вдруг. — Уже три месяца. Не могу закончить.

— Почему?

— Потому что не знаю, чем она должна закончиться. — Он замолкает. — Счастьем или болью.

— А может, и тем, и другим?

Он поворачивает голову, и я чувствую его взгляд. Хотя сама уже смотрю наверх.

И вдруг начинается дождь.

КОУЛ

Маркус не закрывает рот уже десять минут. Слова льются сплошным потоком — про какую-то девку с первого курса, про то, как он её отодрал в машине, про то, какая она была мокрая. Я облокачиваюсь о стену, держу бутылку пива между пальцев и смотрю на дверь.

Эстер сказала, что выйдет на минутку. Где-то час назад?

Мой котёнок. С её мягкими волосами, всегда пахнущими яблоками. С её улыбкой, от которой что-то сжимается в груди. Она не похожа на всех этих накрашенных кукол на вечеринке — она натуральная, настоящая. Моя.