Книга Нас не должно быть, страница 27 – Алина Цебро

— Дайвинг? — удивляется Сакс, откладывая нож. — Ты же боялся глубины в детстве.

— Перерос. Он смотрит на меня. Взгляд — острый, но не подозрительный. Просто отцовский. Тот, что когда-то спасал Эстер от истерик, а меня — от собственной наглости перед его дочерью.

Эстер сидит напротив. Молчит. Ест медленно, аккуратно, будто каждое движение просчитала, лишь бы не выдать эмоций. Точно так же прошла наша первая встреча, я надеялся застать её в более подходящее время, и с футболкой на теле. Но увы... Она научилась скрывать эмоции, хотя бы частично. Но я всё равно почувствовал, как она вздрогнула, когда я произнёс её имя.

Было ли мне больно? Да. Но ей было так же больно, если не сильнее, в тот момент, когда я перестал появляться в её жизни. Когда она перестала появляться в моей.

И за три года, когда меня корёжило из стороны в сторону, когда я срывался и по-настоящему, хотел приехать назад домой, понимал… что ей блин шестнадцать, что она блин моя сестра… что… что я полнейшее мусорное ведро, в которое я сам же и вылил свою жизнь. Но я же жалею.

Возможно, лишь одно бы изменил.

Не целовал её, чтобы не потерять общение. Но без этого, я бы не уехал. И не изменился. И она не изменилась бы. И теперь я вынужден с этим жить, постоянно вспоминая вкус её губ...

Да, дружба крутая херня, не спорю. Но я давно с ней не дружил так, как она со мной. Я был влюблён. Я и сейчас влюблён.

Поэтому осматриваю её, ни капли не стесняясь. Теперь я знаю, что имею на это право, и пусть хоть кто-то решит со мной поспорить.

Её волосы собраны в небрежный пучок, но одна прядь всё равно выбивается и падает на щёку. Я помню, как она ненавидела это — когда волосы лезут в лицо. Раньше она злилась, вздрагивала, сбрасывала резинку и начинала заново. Сейчас понимаю, что нет. Она просто поднимает прядь пальцем и прячет за ухо. Спокойно и собрано, даже холодно, не обращая внимание на это. Как выученное движение. Как будто научилась терпеть то, что раньше выводило из себя.

— А ты всё ещё танцуешь? — спрашиваю её.

Она чуть замедляет жевание. И поднимает на меня свой прямой взгляд. Её глаза не мечут молнии, не смотрят с обожанием, или как раньше с интересом. Они просто смотрят, как на всех вокруг.

— Нет.

— Жаль. Ты была…

— Я была кем-то другим, — перебивает она, не давая мне продолжить, и, чтобы я дальше не задавал вопросов, опускает взгляд в тарелку. Ставит точку.

Осматриваю её дальше. Она держит ложку в левой руке — привычка с детства, когда мы играли в «левшей и правшей». Она не накрасилась. Не надела платье. Просто джинсы, майка, никаких украшений.

Я помню, как она танцевала в этом самом доме — босиком, с закрытыми глазами, будто весь мир исчезал, кроме музыки. Помню, и воскресаю это в памяти раз за разом. Это было за пару дней до моего падения…

Лилиан вздыхает, чем отвлекает меня от созерцания. От воспоминаний, и от боли, что рвёт грудак. Да уж, не видеть её звиздецки рвёт на части, но видеть ещё хуже, словно кто-то выкручивает сердце и заталкивает мне…

— Эстер, ты до сих пор танцуешь. Я слышу музыку по ночам. Ты думаешь, я не знаю?

Эстер не отвечает. Но её пальцы непроизвольно сжимают край скатерти. Вот он, маленький знак, что Эстер не совсем изменилась. Сейчас ей хочется нагрубить или соврать, но она молчит и продолжает слушать.